Ектерина II
  
 
Екатерина II
Хронология событий
Сочинения Екатерины II
Статьи (публикации)
Персоны
Библиотека
  Петр III и переворот 1762г.
Документы
Образование
Галерея
Конференция 1996 г.
 
Карта сайта
Файловый архив
О проекте
Ссылки
Гостевая
 
 
 
 
 

Избранные письма

 
     
 
Главная   /  Сочинения Екатерины II   /   Избранные письма:   /  Письма Вольтеру
вниз
 

Письма Вольтеру

Петербург, 29 декабря 1766— 9 января 1767
М. г. Я только что получила ваше письмо от 22-го декабря, в котором вы решительно даете мне место среди небесных светил. Я не знаю, стоят ли эти места того, чтобы их домогаться, но я, во всяком случае, нисколько не желала бы находиться в числе всего того, чему человечество поклонялось столь долго. В самом деле, как бы ни было крошечно чувство самолюбия, но едва ли можно желать видеть себя в положении, равном с тем, которое принадлежит разным луковицам, кошкам, телятам, ослиным шкурам, быкам, змеям, крокодилам, животным всякого рода и пр., и пр. Ввиду такого перечисления благотворимых предметов, где тот человек, который решится мечтать о воздвигаемых ему храмах?
А потому, прошу вас, оставьте меня на земле; тут, по крайней мере, я буду в состоянии получать письма ваши и ваших друзей, Дидро и д'Аламбера[2], тут, по крайней мере, я могу быть свидетельницей того участия, с которым вы относитесь ко всему, что служит к просвещению нашего века.
Горе преследователям! Они вполне достойны быть сопричислены к такого рода божествам. Вот где их истинное место.
Впрочем, м. г., будьте уверены, что всякое ваше одобрение служит мне весьма сильным поощрением. <...>
 
Москва, 15-26 марта [1767]
М. г. Я получила ваше письмо от 27-го февраля, в котором вы советуете мне совершить чудо, изменив климат моей страны. В былое время город, из которого я вам пишу, был весьма привычен видеть разного рода чудеса, или, вернее сказать, благодушные жители его чаще всего были согласны принимать самые обыкновенные вещи за проявление чудодейственных сил. В предисловии к Стоглавому собору царя Ивана Васильевича читала, что, когда царь свершил свое публичное покаяние, случилось такого рода чудо: ровно в полдень появилось солнце, и лучи его ударяли прямо на него и на головы всех собравшихся духовных лиц. Заметьте, что после открытой исповеди, сделанной громогласно, государь этот кончил тем, что стал упрекать в самых разных выражениях духовенство за его распутство, заклиная при этом весь собор непременно исправить его самого и направить на путь истинный также всех духовных его служителей. Теперь все изменилось. Петр Великий сочинил столько разных формальностей, необходимых для констатирования какого-либо чуда, а святейший Синод следует им с такой неукоснительной точностью, что я, право, боюсь представить на его суд до вашего приезда то, что вам угодно поручить мне. Впрочем, со своей стороны, я сделаю все, что будет только в моей власти, чтобы доставить Петербургу возможность дышать лучшим воздухом. Вот уже три года как заняты там осушением окружающих его болот посредством каналов,— срубкою сосновых лесов, густо покрывающих его каждую часть, и уже в настоящее время существуют три большие участка земли, населенные колонистами, там, где в былое время ни один человек не мог ступить ногой, не оказавшись по пояс в воде; прошлой осенью жители засеяли эти поля впервые рожью.
Так как вы довольно живо интересуетесь, как мне кажется, тем, что я делаю, то прилагаю к настоящему письму возможно менее плохой перевод на французский язык моего Манифеста, подписанный мною в прошлом году
14-го декабря[3] и появившийся в Голландских газетах в столь жестоко искаженном виде, что в нем едва ли можно было добраться до смысла. В русском тексте эта вещь весьма ценная и удачная, благодаря богатству фактов и силе выражения нашего языка. Тем труднее было ее переводить. В июне месяце начнутся заседания этого великого собрания, которые выяснят нам, что нужно, а затем будет преступлено к выработке законов, за которые, я надеюсь, будущее человечество не наградит нас порицанием. А пока, до наступления этого времени, я собираюсь объехать различные провинции, лежащие вдоль по течению Волги, и тогда, когда вы, может быть, всего менее ожидаете, вы получите от меня письмо, датированное из какого-нибудь отдаленного уголка Азии.
И там, как и везде, я буду неизменно полна глубокого уважения и почтения к владельцу замка в Ферне[4].
Екатерина
 
Казань, 18-20 мая [1767]
Я предвещала вам, что вы получите письмо из какого-нибудь дальнего азиатского угла, — исполняю свое обещание теперь. <...>
Эти законы, о которых уже так много говорят теперь[5], в конце концов, еще совсем не выработаны. И кто в состоянии ответить теперь, что они окажутся действительно хороши и разумны? В сущности, только потомству, а не нам, будет под силу решить этот вопрос. Вообразите себе только то, прошу вас, что назначение их — служить и Азии, и Европе: а какая существует там разница в климатах, людях, обычаях,— даже в самих идеях!..
Наконец-то я в Азии; я ужасно хотела видеть ее своими собственными глазами. В городе, здесь население состоит из двадцати различных народностей, совсем не похожих друг на друга. А между тем необходимо сшить такое платье, которое оказалось бы пригодно всем.
Общие принципы еще могут найтись; но зато частности? И какие еще частности! Я чуть не сказала: приходится целый мир создавать, объединять, сохранять. Я, конечно, не совладею с этим делом, тем более что и так у меня дела по горло.
А если все это не удастся, какой ужасный вид тщеславия и хвастовства (и Бог знает еще чего?) примут все эти лохмотья моих писем, которые я нахожу цитированными в последнем печатном издании, в глазах людей беспристрастных и моих врагов? <...>
В заключение, примите, м. г., свидетельство моего глубокого уважения за все доказательства вашего дружеского ко мне расположения; но, при этом, если только возможно, предохраните мои каракули от появления в печати.
Екатерина
 
Петербург, 6 декабря [1768]
М. г., я полагаю, что вы должны считать меня до некоторой степени легкомысленной: около года тому назад я просила вас выслать мне все, что только было написано автором, сочинения которого я более всего люблю читать; в прошлом мае месяце я получила желанный тюк, с приложением к нему бюста самого знаменитого человека нашего столетия.
Присылка того и другого доставила мне равное и приятное удовольствие: и вот уже шесть месяцев, как они составляют самое лучшее украшение моего кабинета и моих ежедневных занятий. Но до сих пор я не уведомляла вас о получении посланного и не благодарила вас за это. И вот, на основании каких соображений: лист бумаги, скверно написанный, плохим французским языком — довольно скудная и пустая благодарность по отношению к такому человеку; благодарить его нужно делом, которое могло бы доставить ему действительно удовольствие. <...>
Если мне удастся вести войну с турками с тою же легкостью, с какой мне удалось вести у себя оспопрививание, то вы рискуете быть вынужденным, в весьма скором времени, исполнить данное вами мне обещание: посетить меня в той самой поре, про которую говорят, что она неминуемо приводит к погибели всякого, кто задумывал ею овладеть. Однако этого уже достаточно, чтобы избавить от подобного искушения каждого, у кого бы оно появилось. Я не знаю, насколько Мустафа[6] умен, но имею основание думать, что когда он желает затевать беспричинные войны со своими соседями, то, вероятно, он рассуждает таким образом: «Магомет, закрой глаза!» Я в значительной степени буду обязана моим завистникам, если успех этой войны склонится на нашу сторону; это они, стало быть, подготовят мне славу, о которой я и не помышляла. <...>
  
Петербург, 7—18 октября 1769
М. г., если вы скажете, что я надоедлива со своими письмами, то будете совершенно правы; но пеняйте за это сами на себя. Вы неоднократно выражали желание получить известие о поражении Мустафы; ну, так знайте же, этот победоносный турецкий император потерял теперь всю свою Молдавию. Яссы взяты; визирь в страшном смятении бежал за Дунай. Вот что привез мне курьер сегодня, поутру, и что заставит, наконец, умолкнуть и «Gazette de Paris», и «Courrier d'Avignon», и папского нунция, пишущего в «Gazette de Pologne».
Прощайте, будьте здоровы и уверены, что я глубоко ценю вашу дружбу.
Екатерина
 
Петербург, 29 октября — 9 ноября [1769]
М. г., я была крайне опечалена, увидав из вашего обязательного письма, от 17 октября, что тысячи разных фальшивых слухов, распространяемых на наш счет, вас сильно огорчили и встревожили. Тем не менее совершеннейшая правда, что нам довелось совершить самую удачную кампанию, какую только можно себе представить. Снятие блокады Хотина, вследствие недостатка фуража, было единственным неуспехом, который нам можно приписать. Но какие последствия оказались из всего этого? Полное поражение тех полчищ, которые Мустафа поставил против нас. <...>
Я надеюсь, что скоро вы будете в состоянии сообщить мне приятные известия о моем флоте. Я думаю, что он прошел Гибралтар. Подождем, что он сделает; это совсем новое зрелище - наш флот на водах Средиземного моря. Мудрая Европа судить будет о нем только по успехам его.
 
Петербург, 2-13 декабря [1769]
М. г., мы не только не изгнаны из Молдавии и Хотина, как то печатает «Gazette de France», но несколько дней тому назад я получила известие о взятии Галаца, крепости на Дунае, во время которого, по словам пленников, были убиты сераскир и паша. Но что совершенно верно, так это то, что между пленными находится молдавский князь Маврокордато. Три дня спустя наша легкая кавалерия привезла из Бухареста, столицы Валахии, князя господаря, его брата и сына в Яссы, к генерал-лейтенанту Стоффельну, начальнику порта. Все эти господа проведут свой карнавал не в Венеции, а в Петербурге. Бухарест занят теперь моими войсками. Теперь у турок нет ни одного места в Молдавии по сю сторону Дуная.
Пишу вам все эти подробности, чтоб вы могли судить о положении вещей, не имеющем, право, ничего печального для тех, кому угодно интересоваться моими делами.
Думаю, что мой флот в Гибралтаре, если еще не прошел его: вы это узнаете скорее меня. Бог да сохранит Мустафу! Он так хорошо ведет свои дела, что я не хотела бы, чтобы с ним случилось несчастье. Его друзья, его связи, все тому способствуют; его правительство так любимо подданными, что жители Галаца присоединились к нашим войскам во время его осады, чтобы броситься на несчастный остаток турецкого корпуса, только что их покинувшего и бежавшего со всех ног.
Вот, что я хотела вам сказать в ответ на ваше письмо от 28-го ноября, полное дружбы. Прошу вас сохранить ко мне ваши чувства, которыми так дорожу, и быть уверенным в моих.
Екатерина
 
Петербург, 20—31 марта [1770]
Три дня тому назад я получила ваше письмо от 10-го марта. Очень бы я желала, чтоб настоящее письмо застало вас в полном здоровье и чтобы вы пережили года Мафусаила. Я в точности не знаю, состояли ли года этого доброго человека из двенадцати месяцев; но я хочу, чтобы ваши имели тринадцать, как год росписи содержания двора (liste civile) в Англии.
Из прилагаемого листа вы увидите, в чем состояла наша летняя и зимняя кампания, о которой, я не сомневаюсь, говорят тысячи нелепостей. Но ведь это постоянное прибежище всякого дела слабого и несправедливого. Так как события опровергли столько потерянных сражений, приписанных нам парижскими и польскими газетами, то они вздумали уморить мои войска чумой. Не находите ли вы это весьма забавным? Весной, по всей вероятности, зачумленные воскреснут для битвы. В действительности же ни у кого из наших не было чумы.
Я не могу не быть тронутой вашей дружбой; вы бы готовы были послать мне на помощь все христианские народы. Я очень дорожу дружбой короля прусского, но надеюсь, что мне не понадобятся те пятьдесят тысяч человек, которые вы хотите, чтобы он дал мне на помощь против Мустафы.
Так как вы находите слишком преувеличенным количество трехсот тысяч человек, во главе которых полагают, что выступит сам султан, то я хочу поговорить с вами о турецком вооружении прошлого года. В октябре Мустафа счел возможным объявить войну России; он был к ней так же мало подготовлен, как и мы. Когда он узнал, что мы упорно защищаемся, то сильно удивился, так как его заставили надеяться на много не сбывшихся вещей. Тогда он приказал собрать из различных провинций его империи миллион сто тысяч человек и отправить в Адрианополь для взятия Киева, зимовки в Москве и уничтожения всей России.
Одной Молдавии приказано было выставить миллион четвериков хлеба для бесчисленного мусульманского войска. Господарь ответил, что в самый плодородный год Молдавия не имела столько и что это для нее невозможно. Но он получил вторичное приказание исполнить данное поручение, за что ему обещали денег.
Артиллерийская часть должна была быть пропорциональной количеству войска. Она должна была состоять из пятисот пушек, взятых из арсеналов; но когда их пришлось приводить в действие, то большую часть бросили и только около шестидесяти оказались годными.
Наконец, в марте, более шестисот тысяч человек собрались в Адрианополе; но так как они во всем нуждались, то началось дезертирство. Однако визирь перешел Дунай с четырьмястами тысяч человек. 28-го августа под Хотином было всего сто восемьдесят тысяч. Вы знаете остальное. Но, быть может, вам неизвестно, что визирь перешел седьмым дунайский мост и что у него было только пять тысяч человек, когда он вошел в Баладу (Balada). Вот все, что осталось от этого удивительного войска. Все, что не погибло, то разбежалось и разбрелось по домам.
Да, не забудьте, что на пути они грабили свои провинции и жгли места, где находили сопротивление. Все, что я говорю,— истинная правда, и я, скорее, сглаживаю, чем преувеличиваю, опасаясь, чтобы все это не показалось слишком баснословным.
Все, что я знаю о моем флоте, это то, что одна часть его вышла из Магона, а другая намеревается выйти из Англии, где она зимовала. Я думаю, что вы о нем услышите раньше, чем я. Во всяком случае, я не премину сообщить вам, в свое время, то, что сама узнаю, с тем большею поспешностью, что вы того желаете.
Работы над сводом законов несколько запоздали, благодаря войне; он теперь отошел на второй план; надо надеяться, что наступит время, когда он снова займет первое место между моими занятиями.
Вы меня просите скорее окончить войну, и законы, чтоб вы могли сообщить о них Петру Великому на том свете; позвольте вам сказать, что это никак не может меня заставить скоро покончить с ними. В свою очередь, я вас серьезно прошу отложить это намерение на возможно далекое время. Не огорчайте ваших друзей этого мира из-за любви к тем, которые уже в том. Если там всякий может выбирать себе общество по своему вкусу, то я явлюсь с совсем готовым планом жизни, составленным для моего полного удовольствия. Я заранее надеюсь, что вы не откажетесь ежедневно одолжать мне по нескольку минут на беседу: с нами будет Генрих IV, Сюлли, но никак не Мустафа.
Я очень рада, что вы довольны нашими русскими, являющимися к вам. Все те, кто возвращаются из-за границы, не побывав в Ферне, всегда очень об этом сожалеют. Вообще наша нация имеет самые счастливые способности. Нет ничего легче заставить их оценить все доброе, разумное. Я не знаю, отчего так часто ошибались в средствах; охотно я отнесу вину в этом на сторону правительства, неловко бравшегося за это. Когда в Европе узнают более об этом народе, то отбросят много предубеждений и заблуждений, которые составили себе на счет России.
Мне всегда доставляет большое удовольствие память, которую вы сохранили о моей матери, которая, к моему великому сожалению, умерла очень молодой.
Будьте уверены, м. г., во всех чувствах, которые вы во мне знаете, и в совершенном уважении, которое я не перестану питать к вам.
Екатерина
 
22 июля — 2 августа [1770]
Милостивый государь, я писала вам дней десять назад, что граф Румянцев[7] разбил крымского хана, соединившегося со значительным турецким отрядом, что у них отняли палатки, артиллерию и т. д., на маленькой речке, называемой Ларга; имею удовольствие сообщить вам сегодня, что вчера вечером курьер графа привез мне известие, что в тот самый день, когда я вам писала (21-го июля), мое войско одержало полную победу над войском Мустафы, командуемым визирем Али-Беем, начальником янычар, и семью или восемью пашами; они были разбиты в своих укреплениях; их артиллерия, в количестве ста тридцати пушек, их лагерь, багажи, всевозможный провиант попали в наши руки. Их потеря значительна; наша же так мала, что я боюсь говорить о ней, чтобы она не показалась баснословной. Однако сражение длилось пять часов.
Граф Румянцев, которого я только что произвела в фельдмаршалы за эту победу, сообщает мне, что, как древние римляне, мои солдаты никогда не спрашивают, многочислен ли неприятель, но только: где он? На этот раз турки были в числе ста пятидесяти тысяч, укрепившихся на возвышенностях, омываемых Кагулом, ручейком в двадцати пяти верстах от Дуная, и имея за спиною Измаил.
Но мои новости этим не ограничиваются: я знаю из верных источников, хотя и не прямым путем, что мой флот разбил флот турецкий близ Napoli de Romanic и рассеял те из неприятельских кораблей, которые не удалось ему потопить.
Осада Бендер открылась еще 21-го июля. Князь Прозоровский[8] овладел громадной добычей из скота всякого рода, между Очаковым и Бендерами. Мой азовский флот растет в величине и надеждах, перед самым носом господина Мустафы.
Я ничего не могу вам сказать о Браилове, кроме того, что это старый замок, на берегу Дуная, взятый генералом Ренном в самый день сражения при Пруте, в 1711 г.
От самих греков зависит воскресить Грецию. Я сделала все, что могла, чтобы украсить географические карты сообщением Коринфа с Москвою. Не знаю, что из этого выйдет.
Чтобы посмешить вас, скажу, что султан прибегал к содействию пророков, колдунов, прорицателей и помешанных, считающихся святыми у мусульман. Они ему предсказали, что 21-е будет днем особенно счастливым для Оттоманской империи. Сейчас же Его Высочество отправил курьера к визирю, чтобы приказать ему назначить на этот день переправу через Дунай и вообще воспользоваться счастливым созвездием. Увидим, обратят ли несчастия на путь истинный монарха и не разочаруют ли они его в обманщиках и лгунах.
Ваши любезные греки во многих случаях являли доказательства их древнего мужества, и они далеко не лишены ума.
Прощайте, милостивый государь; будьте здоровы, не лишайте меня вашей дружбы и будьте уверены в моей.
Екатерина
 
10  
9-20 августа [1770]
Вы мне говорите в вашем письме от 20-го июля, будто я вас пугаю, чтобы не дать вам успокоиться, и что мои победы приносят вам утешение: вот вам маленькая доза этих утешений.
Только что явился ко мне курьер с известием о последствиях кагульского сражения. Мои войска подвинулись к Дунаю и расположились на его берегу, против Изаки (Isacki). Визирь и начальник янычар бежали на другой берег; но все остальные, желавшие последовать их примеру, были убиты, потоплены и рассеяны. Он приказал сломать мост, и около двух тысяч янычар были взяты в плен. Двадцать пушек, пять тысяч лошадей, громадная добыча и огромное количество всевозможных запасов попали в наши руки. Татары сейчас же прислали просить фельдмаршала графа Румянцева отпустить их в Крым; он им ответил, что требует их покорности, и послал значительный корпус налево, к Измаилу, чтобы сделать на них легкий натиск. Нам уже давно известно, что они не желают ничего лучшего.
Вы не хотите мира? Успокойтесь — до сих пор никто не упоминает о нем. Я согласна с вами, что мир — вещь прекрасная; когда он существовал, то я полагала, что это non plus ultra[9] счастья: и вот уже почти два года, как я воюю и вижу, что ко всему можно привыкнуть. По правде сказать, в войне есть прекрасные минуты. Я нахожу в ней важный недостаток, а именно, что во время ее нельзя любить ближнего, как самого себя. Я привыкла думать, что нечестно делать зло людям; однако я теперь несколько утешаюсь, говоря Мустафе: «Ты сам захотел, Жорж Данден[10]!» И после этого размышления я так же хорошо себя чувствую, как и прежде.
Великие события всегда мне нравились, а победы никогда не соблазняли. Я не вижу также, чтобы мир был близко. Забавно, что уверяют турок, будто мы не можем долго поддерживать войну. Если бы страсть не омрачила этих людей, то как бы им было забыть, что Петр Великий воевал в продолжение тридцати лет — то с этими самыми турками, то со шведами, поляками, персами,— и империя не дошла до крайности? Напротив того, из каждой войны выходила более цветущею и эти же самые войны пустили в ход промышленность. Каждая война у нас была матерью какого-нибудь нового источника, оживлявшего нашу торговлю и промышленность.
Ваш проект мира мне несколько напоминает дележ Льва в басне; вы все хотите захватить для вашей любимицы. Не надо забывать и спартанских легионов; об Истмических играх мы поговорим после.
В ту минуту, как я хотела кончить это письмо, я получила известие о взятии Измаила, при некоторых довольно странных обстоятельствах.
Прежде чем перейти Дунай, визирь обратился с речью к войскам и сказал, что невозможно долее сопротивляться русским; что он, визирь, видит себя в необходимости перебраться на другую сторону Дуная, что он для спасения их пришлет столько судов, сколько будет возможно; но если ему не удастся исполнить свое обещание и если русские войска нападут на них, то он им советует сложить оружие и уверяет их, что русская императрица поступит с ними вполне человечно и что все, что им говорили до сих пор о русских, было выдумано врагами обеих империй.
Как только мои войска подошли к Измаилу, турки вышли из него, а оставшиеся сложили оружие. Капитуляция города была совершена в полчаса. Захватили сорок восемь пушек и значительные магазины всякого рода. От 21-го до 27-го июля, т. е. от кагульской битвы, считают около восьми тысяч пленных; а с прошлого года мы отняли у врага около пятисот пушек.
Граф Румянцев послал корпус направо, к вашему Браилову, который и будет взят, как вы того желали; а другой налево, который должен взять Килию.
Ну, что же, довольны ли вы? Прошу вас быть настолько же довольным моей дружбой, как я вашей.
Екатерина
 
11
Петербург, 31 августа —11 сентября [1770]
Милостивый государь, хотя на этот раз я не могу сообщить вам, в ответ на ваше письмо от 11-го августа, каких бы то ни было военных событий, но надеюсь не помешать вашему выздоровлению, сказав вам, что после взятия Измаила, буржакские и белгородские татары отделились от Порты. Они послали уполномоченных к двум генералам моей армии для капитуляции и отдались под протекторат России. Они дали заложников и поклялись на Коране не помогать более ни туркам, ни крымскому хану и не признавать хана, если он не примет тех же условий, т. е. мирно жить под протекторатом России и отделиться от Порты. Неизвестно, что сделалось с этим ханом. По-видимому, однако, если не он, то большая часть его подданных примут эти условия.
Татары, с самого начала этой войны, считали ее несправедливой; им не на что было жаловаться; прерванная торговля с Украиной причиняла им потерю, более действительную, чем они могли ожидать выгод от грабежей.
Мусульмане говорят, что два последних сражения стоят им сорока тысяч человек. Это ужасно, я согласна; но когда дело идет об ударах, то лучше их давать, чем получать.
Теперь я не посмею спросить вас, довольны ли вы, так как, какую бы вы ни питали ко мне дружбу, но я уверена, что вы не можете равнодушно смотреть на несчастия стольких людей. Надеюсь, однако, что эта же дружба утешит вас во всех несчастиях турок; вы сделаетесь терпимы и человечны, и уже более не будет противоречия в ваших чувствах. Невозможно, чтобы вы любили врагов искусств.
Сохраните мне, пожалуйста, вашу дружбу и будьте уверены, что я ее очень ценю.
P. S. Я должна вам упомянуть еще об одном новом явлении: большое количество турецких дезертиров является к нашему войску. Говорят, что никогда еще не бывало этому примера. Эти дезертиры уверяют, что у нас с ними лучше обходятся, чем у них.
 
12
Петербург, 16-27 сентября [1770]
Милостивый государь, как много должна я сегодня вам сообщить! Не знаю, с чего и начать.
Мой флот, под командою не моих адмиралов, а графа Алексея Орлова[11], разбил неприятельский флот, сжег полностью его в Чесменской гавани, древнем Клазомене. Три дня тому назад я получила об этом прямое известие. Около ста судов всевозможных родов были обращены в пепел. Не смею выговорить количество погибших мусульман: их насчитывают до двадцати тысяч.
Общий военный совет положил предел разъединению двух адмиралов, отдав командование генералу войск сухопутных, находившемуся на этом флоте и который к тому же был старший по службе. Это решение было единодушно всеми одобрено. Я всегда говорила, что герои рождаются для великих событий.
Турецкий флот преследовался от Румынского Наполи, где он выдержал два нападения, до Scio. Граф Орлов знал, что из Константинополя отправлено подкрепление, и, желая предупредить его соединение, он напал на врага, не теряя времени. Приехав в канал Scio, он увидел, что соединение уже совершилось. С девятью линейными кораблями он очутился в присутствии шестнадцати оттоманских: число фрегатов и других судов было еще более неравномерно. Он не колебался, и вообще расположение умов было таково, что все решили победить или умереть. Сражение началось. Граф Орлов держался в центре; адмирал Спиридов, имевший на своем корабле графа Федора Орлова, командовал авангардом; контр-адмирал Ельфинстон — арьергардом.
Турки были расположены так, что одно из их крыльев упиралось в каменистый остров, а другое — на мели, так что они не могли быть обогнуты.
В продолжение нескольких часов огонь был ужасен с обеих сторон; корабли так близко подошли друг к другу, что ружейная стрельба присоединилась к пушечной. Корабль генерала Спиридова боролся с тремя военными кораблями и одной турецкой шебекой. Несмотря на это, он зацепил капитан-пашу, имевшего девяносто пушек, и набросал туда столько гранат и горючих материалов, что корабль загорелся; огонь перешел на наш корабль, и оба взлетели на воздух в ту минуту, как адмирал Спиридов с графом Федором Орловым и около девяноста людей экипажа спустились с него.
Граф Алексей, увидев в разгаре сражения, что адмиральские корабли взлетели на воздух, подумал, что брат его погиб. Он почувствовал тогда, что он не более, как человек, и лишился чувств; но минуту спустя, придя в себя, он приказал поднять паруса и с своим кораблем бросился на врагов. В минуту победы офицер принес ему известие, что его брат и адмирал живы. Он говорит, что не может описать, что почувствовал в эту минуту, самую счастливую в его жизни. Остальной турецкий флот в беспорядке бросился в Чесменский порт.
Следующий день прошел в приготовлении брандеров[12] и в стрельбе по врагу в порту, на которую тот отвечал. Но ночью брандеры были пущены и так хорошо сделали свое дело, что менее чем в шесть часов турецкий флот был совсем уничтожен. Говорят, что вода и суша дрожали от количества неприятельских судов, взлетающих на воздух. Это чувствовалось до Смирны, находящейся в двенадцати лье от Чесмы.
Во время пожара наши вытащили из порта турецкий корабль с шестьюдесятью пушками, находившийся под ветром и поэтому уцелевший. Они также захватили батарею, оставленную турками.
Война — скверная вещь. Граф Орлов мне пишет, что на другой день после пожара флота он с ужасом увидел, что вода в Чесменском порту, который не очень велик, была совсем красная,— так много погибло в ней турок.
Это письмо будет ответом на ваше от 26 августа, в котором ваши опасения на наш счет уже начали рассеиваться. Надеюсь, что теперь их более уже нет. Мне кажется, что дела мои идут довольно хорошо. Что же касается до взятия Константинополя, то я полагаю его столь близким. Однако, как говорят, не надо ни в чем отчаиваться. Я начинаю думать, что это всего более зависит от самого Мустафы. До сих пор он так вел себя, что если еще будет держаться того упрямства, которое его «друзья внушают ему, то может навлечь на свою империю большие опасности. Он забыл свою роль зачинщика.
Прощайте, милостивый государь, будьте здоровы. Если выигранные сражения могут вам нравиться, вы должны быть нами довольны. Верьте моему к вам уважению и почтению.
Екатерина
  
13
28 сентября—9 октября [1770]
Милостивый государь, вы любите великие души: посмотрите, как отразилась душа графа Алексея Орлова в ответе, данном им христианским консулам в Смирне! Я уверена, что вы останетесь им довольны (вы его найдете в прилагаемом листе). Не права ли я, говоря, что эти Орловы рождены для великих вещей?
Вы меня спрашиваете в вашем письме от 21 сентября, не овладел ли генерал Тотлебен Эрзерумом? Я уже, кажется, сообщила вам, что его последнее завоевание был город Кутаис. В военное время нельзя подвигаться так быстро, потому что необходимо дважды в день подкрепляться пищею, а для этого надо или иметь пищу, или находить ее.
Я искренно хочу мира, не потому, что мне не хватает средств, но потому, что ненавижу пролитие христианской крови. Если г. Мустафа будет продолжать упорствовать, то надеюсь, что в будущем году он найдет нас всюду, где нам будет только возможно убедить его, что гораздо лучше покориться обстоятельствам, чтобы спасти свою империю, чем доводить упрямство до крайности.
Греки, спартанцы сильно выродились; они предпочитают грабеж свободе. Они погибнут навеки, если не воспользуются советами героя, которого я послала им. Я совсем не говорю о венецианцах: я нахожу, что в Италии только папа и сардинский король — люди достойные.
Будьте уверены, что нельзя испытывать большого удовольствия, чем испытываю я всякий раз, как получаю ваши письма; в них столько доказательств вашей дружбы, что я не могу не быть вам чрезвычайно признательной.
Екатерина
P. S. Сейчас получила известие, что Белгород, по-турецки Аккерман, на Днестре, 26-го сентября сдался на капитуляцию. Скоро, я полагаю, вы услышите о нашем Браилове.
 
14
7-18 октября [1770]
Милостивый государь, за приездом принца Генриха Прусского в Петербург последовало взятие Бендер, о чем и объявляю вам. То и другое помешало мне отвечать на ваши три письма, которые я получила одно вслед за другим. По слухам, граф Орлов завладел Лемносом. Вот, мы окончательно в стране сказок: боюсь, чтобы со временем, сама эта война не показалась сказочной.
Если мамамучи не заключит мира этой зимой, то не знаю, что с ним будет в будущем году. Еще немного того счастья, примеры которого мы видели,— и история турок может дать будущим векам новые сюжеты для трагедий.
Вы, пожалуй, скажете, что, начиная с успехов этой кампании, я сильно подняла тон, но дело в том, что с тех пор, как счастье привалило ко мне, Европа находит у меня много ума. Однако в сорок лет ни ум наш, ни красота далеко не увеличиваются перед Господом Богом.
Я с вами совершенно согласна, что вскоре мне пора будет отправляться изучать греческий язык в какой-нибудь университет, пока переводят Гомера на русский; все-таки, это кое-что для начала. Обстоятельства нам покажут, надо ли будет идти далее. Умы турок склоняются на нашу сторону; они говорят, что их султан безрассуден, подвергая империю стольким несчастиям; что совет его друзей окажется гибельным для мусульман.
Прощайте, будьте здоровы и молите за нас Бога.
Екатерина
 
15
Петербург, 2-13 декабря [1770]
Милостивый государь, повторения надоедают. Я вам так часто говорила о том или другом взятом городе, о побитых турках и т. д.! Для занимательности надо, говорят, разнообразие: и так, узнайте же, что ваш милый Браилов был осажден, сделанный приступ был отброшен и осада была снята.
Граф Румянцев рассердился: он вторично послал генерал-майора Глебова с подкреплением к тому же Браилову. Вы, пожалуй, подумаете, что турки, ободренные снятием осады, дрались как львы? Совсем нет. При вторичном приближении наших войск они покинули город, пушки и бывшие там магазины. Глебов вошел в него и там устроился. Другой корпус отправился снова занимать Валахию.
Третьего дня я получила известие, что Бухарест, столица этого.княжества, был взят 15 ноября, после небольшого сражения с турецким гарнизоном.
Но, что действительно вас утешит, так как вы желали, чтобы Дунай был перейден, так это то, что в то же самое время фельдмаршал Румянцев послал на другой берег реки несколько сотен охотников и легких войск, которые выехали из Измаила на судах и завладели крепостью Тульчей, отстоящей в пятнадцати верстах от лагеря визиря. Они отправили гарнизон на тот свет, увели несколько пленных и тринадцать пушек, остальные пригвоздили и счастливо вернулись в Килию. Узнав об этой выходке, визирь снял лагерь и убежал с своими людьми в Бабададжи.
Вот каково положение наших дел; если будет угодно Мустафе, мы будем продолжать, хотя для блага человечества было бы гораздо лучше, если бы он образумился.
Г. Тотлебен отправился осаждать Поти на Черном море. Он не особенно хорошо отзывается о потомках Митридата, но зато находит климат древней Иберии лучшим в свете.
Последние письма из Италии говорят, что моя последняя эскадра теперь в Магоне. Если султан не опомнится, то я ему пошлю их еще с полдюжины; можно подумать, что это ему нравится.
Теперешняя болезнь Англии может быть вылечена только войной: англичане слишком богаты и разъединены; война их сделает беднее и соединит умы. Да и сама нация ее хочет; но двор досадует только на губернатора Буэнос-Айреса.
Вы видите, что я этим письмом отвечаю на несколько ваших. Празднества, вызванные пребыванием здесь принца Генриха Прусского, уезжающего сегодня в Москву, несколько помешали моей всегдашней аккуратности отвечать вам.
 
16
Петербург, 3—14 августа [1771]
<...> Согласитесь, что эта война заставила блистать наших воинов. Граф Алексей Орлов продолжает совершать достойные подвиги: он послал восемьдесят шесть пленных алжирцев и салетинцев великому Мальтийскому мастеру, прося его променять их в Алжире на христианских рабов. Уже давно ни один рыцарь св. Иоанна Иерусалимского не освобождал столько христиан из рук неверных.
Читали ли вы его же письмо к европейским консулам в Смирне, которые обратились к нему с просьбою пощадить этот город после поражения турецкого флота? Вы мне говорите о сделанной им отправке турецкого корабля, на котором были мебель, прислуга и т. д. паши; вот как это было.
Несколько дней после Чесменского морского сражения, казначей Порты возвращался из Каира на корабле с женами, детьми и всем имуществом, и отправлялся в Константинополь; в дороге он получил ложное известие, что турецкий флот разбил наш; он поторопился высадиться на берег, чтобы первым привезти это известие султану. В то время как он скакал в Стамбул, один из наших кораблей привел его судно к графу Орлову, строго воспретившему: никому не входить в комнату женщин и ничего не трогать из груза. Он велел привести к себе самую меньшую дочь турка, девочку лет шести, подарил ей бриллиантовое кольцо и несколько мехов и отправил со своей семьей и всем их добром в Константинополь.
Все это говорилось в газетах. Но вот о чем до сих пор умалчивалось: случилось графу Румянцеву послать офицера в лагерь визиря; его повели сначала к помощнику визиря, который, после первых приветствий, спросил его: «Есть ли кто-нибудь из графов Орловых в войске?» Офицер отвечал, что нет. Турок с живостью спросил его: «Где же они?» Майор отвечал, что двое служили на флоте, а трое остальных были в Петербурге. «Знайте же,— возразил турок,— что я чту их имя и что мы все поражены тем, что видим. Их великодушие проявилось особенно в отношении меня. Я тот самый турок, который обязан графу Орлову сохранением своих жен, детей и всего имущества. Я никогда не буду в состоянии отблагодарить их; но если в течение моей жизни я могу оказать им услугу, то сочту это за большое счастье». Он прибавил еще много других уверений и, между прочим, сказал, что визирю известна его благодарность, и что он одобряет ее. Он говорил все это со слезами на глазах. <...>
Подданные моего соседа, императора китайского, завели торговлю с моими, как только он уничтожил некоторые несправедливые притеснительные меры. Они уже обменяли разных вещей миллиона на три рублей, в первые четыре месяца по открытии торговли.
Царские фабрики моего соседа заняты приготовлением для меня ковров, между тем как он сам требует от нас хлеба и ягнят. <...>
Мне очень интересно посмотреть работы ваших часовщиков; если бы вы устроили колонию их в Астрахани, то я бы нашла предлог съездить к вам. Что же касается Астрахани, я вам скажу, что климат Таганрога гораздо лучше и здоровее, чем в Астрахани. Все, возвращающиеся оттуда, говорят, что нельзя достаточно похвалить этот город, о котором я вам расскажу анекдот, подражая старухе из Кандида.
Петр Великий, взяв Азов, захотел устроить порт на море и выбрал Таганрог. Порт был выстроен. Затем он колебался, построить ли Петербург на Балтийском море, или сделать город из Таганрога. Наконец, обстоятельства заставили его выбрать Балтийское море. Мы не выиграли относительно климата: там почти нет зимы, между тем как наша слишком длинная.
Кельты, расхваливающие гений Мустафы, хвалят ли также его храбрые подвиги? В течение этой войны не знаю ни одного такого подвига, кроме того, что он велел отрубить головы нескольким визирям, и не мог сдержать Константинопольскую чернь, осыпавшую ударами, на его глазах, посланников великих держав, в то время как мой был заперт в Семи Башнях[13]. <...>
 
17
16-27 июля [1771]
Милостивый государь, я, кажется, уже писала вам о взятии штурмом Перекопских линий, о бегстве хана крымского с шестьюдесятью тысячами человек и о взятии флота Орка, сдавшегося по уговору 16 июня. Затем мое войско тремя колоннами вошло в Крым: правая завладела Козловым, портом на Черном море; средняя, под начальством самого князя Долгорукова[14], направилась в Карасбазару, где была встречена депутацией начальников духовных чиновников Крыма, предположивших капитуляцию всего полуострова. Но так как возвращение депутатов замедлилось, то князь Долгорукий приблизился к Каффе, другому порту на Черном море. Там он атаковал турецкий лагерь, в котором было двадцать пять тысяч человек, убежавших и спасшихся на судах, которые привезли их.
Остался один только сераскер Ибрагим-паша; он предложил капитуляцию, но князь послал сказать ему, что он должен сдаться военнопленным, что тот и сделал.
Итак, 29-го июня наши войска вошли в Каффу, с барабанным боем. Между тем левая колонна, перейдя полоску земли, лежащую между Азовским морем и Крымом, отправила отряд, завладевший Керчью и Сеникалем, что произошло сейчас же; так что наш Азовский флот, стоявший в проливе и готовый перейти его, должен теперь быть в Каффе. Князь Долгорукий пишет мне, что в виду порта крейсируют три русских флага.
Тороплюсь сообщить вам эти хорошие новости, зная, какое участие вы примете в них. Они заставят вас извинить беспорядочность этого письма, которое я пишу второпях.
У врага нашего остается в Крыму всего две или три несчастных гавани: более значительные места взяты, и я вскоре должна получить капитуляцию, подписанную татарами.
Если, после всего этого, султан не удовлетворится, то ему можно будет дать еще что-нибудь в другом роде.
Будьте уверены в моей дружбе и в моем полном уважении к вам.
Екатерина
 
18
22 июля—2 августа [1771]
Милостивый государь, я не сумею лучше ответить на два ваши письма, от 19 июня и 6 июля, как сообщив вам, что в первых числах июля моим войском сдались Тамань и три небольших городка: Темрук, Ахай и Альтон, находящиеся на большом острове, образующем другую сторону пролива Азовского моря в Черном море. Этому примеру последовали двести тысяч татар, живущих как на этих островах, так и на суше.
Адмирал Синявин, вышедший из канала с своей флотилией, пустился для забавы в погоню за четырнадцатью неприятельскими судами; однако туман спас их от его когтей. Не правда ли, что явилось много материалов для поправления и исправления географических карт? Во время этой войны приходилось упоминать о местностях, о которых прежде и не слыхивали и которые географы считали пустынными. Не правда ли также, что мы завоевываем за четверых? Вы мне скажете, что не надо много ума, чтобы завладеть покинутыми городами. Вот, быть может, причина, мешающая мне быть невыносимо гордой, как вы говорите.
Кстати, о гордости: мне хочется вам откровенно высказаться по этому поводу. Эта война была для меня чрезвычайно удачна, что меня, разумеется, очень радовало; я говорила: «Россия сделается известной, благодаря ей; все увидят, что это народ неутомимый; что у него есть люди высокого достоинства, со всеми качествами, образующими героев; увидят, что она не нуждается в средствах и что она может защищаться и энергично воевать, когда на нее несправедливо нападают».
Полная этих мыслей, я совсем не думала об Екатерине, которая в сорок два года не может вырасти ни физически, ни умственно, но, по естественному ходу всех вещей, должна остаться тем, чем она есть. Идут ее дела хорошо, она говорит: тем лучше; если бы они пошли хуже, она употребила бы все свои способности, чтобы направить их на возможно лучшую дорогу.
Вот, в чем заключается мое честолюбие, и у меня нет другого; все, что я вам сказала, совершенная правда. Пойду дальше: скажу вам, что для сбережения человеческой крови я искренно желаю мира; но до мира еще далеко, хотя турки и сильно желают его, но по другим причинам. Этот народ не умеет заключать его.
Точно так же я желаю умиротворения безрассудных раздоров Польши. Там я имею дело с взбалмошными головами, из которых каждая, вместо того чтобы способствовать общему миру, препятствует ему из-за каприза и легкомыслия. Мой посланник напечатал объяснение, которое бы должно раскрыть им глаза; но можно быть уверенным, что они скорее согласятся подвергнуть себя последней крайности, чем решатся поступить умно и прилично. Декартовские вихри[15] существовали только в Польше. Там каждая голова есть вихрь, беспрестанно вертящийся вокруг самого себя; только случай останавливает его, но никак не разум и не рассудок. <...>
Хотя мы уже ведем войну три года, но строимся, и все остальное идет, как во время мира. Уже два года не было введено ни одного нового налога; на войну теперь идет свой положенный оклад; будучи раз определен, он совсем не стесняет других частей. Если мы возьмем еще одну или две Каффы, то война будет оплачена.
Я буду собой довольна всякий раз, как получу ваше одобрение. Несколько недель тому назад я тоже перечитывала свой Наказ к Своду, полагая, что мир ближе, чем он есть, и нашла, что была права. Сознаюсь, что этот Свод, для которого еще готовится много материала, а другой уже готов, наделает мне много хлопот, прежде чем достигнет той степени совершенства, на которой я желаю его видеть. <...>
P. S. Я уже готовилась запечатать это письмо, когда получила ваше, от 10 июля, в котором вы мне описываете приключение с моим Наказом во Франции. Я знаю об этом анекдоте и даже с прибавлением, вследствие приказа герцога Шуазеля. Признаюсь, что я много смеялась, читая это в газетах, и нашла, что я достаточно отмщена.
Пожар, случившийся в Петербурге, по отчетам полиции, уничтожил всего сто сорок домов, между которыми было около двадцати каменных; все остальные были только деревянные лачужки. Сильный ветер разнес пламя и головешки во все стороны, отчего пожар возобновился на другой день и принял сверхъестественный вид; но, несомненно, что сильный ветер и чрезмерный жар произвели все это зло; все будет восстановлено. У нас строят гораздо скорее, чем в других странах Европы. В 1762 г. был пожар вдвое сильнее этого, уничтоживший большой квартал из деревянных домов; менее чем в три года он был построен из камня.
 
19
4—15 сентября [1771]
Милостивый государь, вы меня спрашиваете, правда ли, что в то самое время, как мои войска входили в Перекоп, на Дунае было дело, неблагоприятное для турок. Я вам отвечу, что на Дунае в это лето произошло всего одно сражение, в котором генерал-лейтенант князь Репнин рубил с своим отрядом турецкий корпус, приблизившийся, после получения от коменданта Джурджи сдачи этой крепости, почти так же, как Лаутербург перешел к австрийцам, когда г. де Ноайль командовал французским войском после смерти императора Карла VI. Так как князь Репнин заболел, то генерал-лейтенант Эссен хотел снова взять Джурджу; но приступ его был отброшен.
Однако, чтобы ни говорили газеты, Бухарест все еще в наших руках, со всеми береговыми крепостями Дуная — от Джурджи до Черного моря.
Я нисколько не завидую подвигам вашего отечества, которые вы мне описываете. Если прекрасные руки красавицы танцовщицы парижской оперы и комическая опера, составляющая восхищение вселенной, утешают Францию в уничтожении ее парламентов и в новых налогах после восьмилетнего мира, то надо согласиться, что они оказали правительству существенные услуги. Но когда эти налоги соберутся, то пополнятся ли сундуки короля и освободится ли государство от дальнейшей уплаты?
Вы говорите мне, что ваш флот приготовляется плавать от Парижа в Сен-Клу; вот вам новость за новость. Мой пришел из Азова в Каффу. В Константинополе очень огорчены потерей Крыма; для развлечения надо бы им послать комическую оперу и марионеток из польских бунтовщиков, вместо толпы французских офицеров, которые посылаются на гибель. Все любители зрелищ из моего войска могут смотреть драмы г. Сумарокова, в Тобольске, где много весьма хороших актеров.
Прощайте, милостивый государь, будем сражаться со злыми, не желающими оставаться в покое, и побьем их, так как они того желают. Любите меня и будьте здоровы.
Екатерина
 
20
30 января—10 февраля [1772]
<...> Многие из наших офицеров, которых вы, по любезности вашей, принимали в Ферне, вернулись в восторге и от вас, и от вашего приема. Действительно, вы мне даете весьма чувствительные доказательства вашей дружбы; вы распространяете ее даже на нашу молодежь, жаждущую вас видеть и вас услышать; боюсь, чтобы они не злоупотребляли вашей любезностью. Вы, пожалуй, скажете, что я не знаю, чего хочу и что говорю, и что граф Федор Орлов был в Женеве, не заехав в Ферне, но я немало бранила графа Федора за то, что он не съездил к вам, вместо того чтобы провести четырнадцать часов в Женеве: и если говорить откровенно, то его задержал ложный стыд. Ему кажется, что он недостаточно легко объясняется по-французски. На это я ему отвечала, что одному из главных двигателей Чесменской битвы было вполне позволительно не знать хорошо французской грамматики, и что участие г. де Вольтера ко всему, что касается России, и его дружба ко мне, заставляет меня предполагать, что, быть может, он бы не прочь был (хотя он и не любит резни) услышать подробности взятия Морей и двух памятных дней 24-го и 26-го июня 1770 г. от самого генерала, столько же любезного, сколько и храброго; и что он бы простил ему не совсем точное объяснение на иностранном языке, который многие из туземцев начинают забывать, если судить по пошлым и дурно написанным сочинениям, которые печатаются ежедневно. <...>
 
21
19-30 марта [1772]
<...> Нам остается взять теперь только Византию, если война продолжится, и, сказать по правде, я начинаю думать, что это даже вовсе не так трудно; но лучше быть благоразумнее и повторить заодно с теми, кто таков,— что, во всяком случае, мир предпочтительнее наилучшей в свете войны. Все это в зависимости от синьора Мустафы. Я одинаково готова как к тому, так и к другому; и, что бы вам ни говорили о том, что Россия истомлена войной, не верьте этому нисколько. Россия и не думала еще касаться тысячи тех ресурсов, которые вконец уже истощены государствами, находящимися на мирном положении. Вот уже три года как не налагалось никаких новых податей: не потому, чтобы это было не осуществимо, но потому, что у нас достаточно всего, что нужно.
Я знаю, что парижские стихоплеты разнесли по свету, что будто бы я набираю в солдаты уже восьмого человека: это грубая ложь, лишенная всякого смысла. По всему видно, у вас среди публики есть немало склонных обманывать себя; не следует лишать их этого удовольствия, ибо все к лучшему в этом лучшем из существующих миров, как уверяет доктор Панглосс[16]. <...>
 
22
Петербург, 25 июня—6 июля [1772]
Из вашего письма, м. г., от 29-го июля, я с удовольствием вижу, что мои кедровые орешки дошли до вас в целости, вы их посадите в Ферне; я то же самое сделала с ними нынешнею весною в Царском Селе. Слово это покажется вам, вероятно, трудноватым для произношения, а между тем местность, которая им называется, я нахожу восхитительною, я там сею и сажаю. Баронесса Тундер-тен-Тронк считала же свой замок самым прелестным замком в мире[17]. Мои кедры уже достигли высоты мизинца; каковы-то ваши? В настоящее время я люблю до сумасшествия английские сады, кривые линии, нежные скаты, пруды наподобие озерков и резко определенные береговые очертания, и питаю глубочайшее отвращение к линиям прямым, похожим друг на друга. Я ненавижу фонтаны за ту пытку, которой они подвергают воду, заставляя ее следовать направлению, противному ее естественному течению; статуям отведены места в галереях, в передних и т. д.,— одним словом, англомания овладела вполне моею плантоманиею.
Среди занятий такого сорта я нахожусь в спокойном ожидании мира. Послы мои уже шесть недель как находятся в Яссах, и перемирие заключено на Дунае, в Крыму, Грузии и на Черном море и подписано в Журжеве 19-го мая по старому стилю. Турецкие уполномоченные уже в пути за Дунаем; экипажи их, за недостатком лошадей, влекутся, должно быть, потомками бога Аписа. По окончании каждого похода я предлагала этим господам заключить мир; они, вероятно, не считали себя вполне безопасными за Балканами, если вступили в переговоры. Увидим, насколько они окажутся рассудительны, чтобы заключить вовремя мир.
Что касается до ваших франтов, взятых в плен, то они, конечно, по возвращении домой станут разглагольствовать на всех парижских переулках, что русские — это варвары, не умеющие даже порядочно воевать.
Мой институт, чуждый всякого варварства, представляет себя вполне вашему попечению о нем. Прошу вас, не забывайте-таки нас. Я же, с своей стороны, обещаю вам сделать все возможное, чтобы окончательно доказать, как заблуждались те, которые, наперекор вашему мнению, в течение четырех лет не переставали утверждать, что я позволю себя одолеть.
Будьте уверены, что я глубоко дорожу всеми выражениями вашей дружбы ко мне. Чувства моей искренней дружбы к вам и уважения угаснут только вместе с моей жизнью.
Екатерина
 
23
27 декабря— 7 января [1774]
М. г., философ Дидро — здоровье его продолжает еще быть шатким,— останется у нас до февраля месяца и уже затем только вернется к себе на родину; Гримм[18] также рассчитывает уехать около того же времени. Я вижусь с ними очень часто, и наши разговоры — бесконечны. Они расскажут вам, какое употребление я делаю из Генриха IV, «Генриады». и из множества других сочинений того же автора, ознаменовавшего своими произведениями наш век.
Я не знаю, скучают ли они очень в Петербурге или нет, но по отношению к себе я могу сказать, что с удовольствием бы провела всю жизнь в беседе с ними. В Дидро я нашла воображение неистощимое, и потому я отношу его к числу людей самых необыкновенных, какие когда-либо существовали. Если он и не любит Мустафы, как вы об этом мне сообщаете, то зато он, по крайней мере, как я в этом уверена, и не желает ему никакого зла; не взирая на всю энергию его ума и на расположение, как я замечаю, наклонить весы в мою сторону, сердечная его доброта не позволит ему этого сделать. <...>
 
24
22 октября—2 ноября [1774]
С удовольствием, м. г., я удовлетворю вашу любознательность по отношению к Пугачеву; это будет мне тем удобнее сделать, что вот уже месяц, как он схвачен или, выражаясь вернее, связан и скручен своими собственными же людьми в необитаемой степи между Волгой и Яиком, куда он был загнан посланными против него со всех сторон войсками. Лишенные припасов и средств для продовольствия, товарищи его, возмущенные сверх того еще жестокостями, им творимыми, и в надежде заслужить прощение, выдали его коменданту Яицкой крепости, который и отправил его оттуда в Симбирск к генералу графу Панину. В настоящее время он в дороге, на пути к Москве. Когда его привели к графу Панину, он совершенно наивно признался, на первом же допросе, что он — донской казак, назвал место своего рождения, сказал, что женат на дочери донского казака, что у него трое детей, что во время этих смут он женился вторично на другой, что братья и племянники его служат в первой армии, что он сам в ней служил, участвовал в двух первых походах против Порты и пр., и пр.
Так как у генерала Панина в войске немало донских казаков и так как войска этой национальности ни разу не клевали на крючок этого разбойника, то все сказанное было тотчас же проверено через земляков Пугачева. Хотя он не знает ни читать, ни писать, но, как человек, он крайне смел и решителен. До сих пор нет ни малейших данных предполагать, чтоб он был орудием какой-либо державы или чтобы он следовал чьему-либо вдохновению. Приходится предполагать, что г. Пугачев сам хозяин-разбойник, а не лакей какой-нибудь живой души.
После Тамерлана, я думаю, едва ли найдется кто-либо другой, кто более истребил рода человеческого. Во-первых, он вешал без пощады и всякого суда всех лиц дворянского рода: мужчин, женщин и детей, всех офицеров, всех солдат, какие ему только попадали в руки; ни единое местечко, по которому он прошел, не избегло расправы его; он грабил и опустошал даже те места, которые, чтобы избегнуть его жестокостей, пытались заслужить его расположение добрым приемом: никто не был у него безопасен от разбоя, насилия и убийства.
Но что покажет вам хорошо, как далеко может обольщаться человек,— это то, что он осмеливается еще питать кое-какие надежды. Он воображает, что ввиду его отваги я могу его помиловать и что свои прошлые преступления он мог бы загладить своими будущими услугами. Рассуждение его могло бы оказаться правильным, и я могла бы простить его, если б содеянное им оскорбляло меня одну; но дело это — дело, затрагивающее государство, у которого свои законы. <...>
 
25
Петербург, 28 января — 8 февраля [1777]
Милостивый государь, я прочла эту зиму два только что сделанных русских перевода: один — Тасса, другой — Гомера. Говорят, что они очень хороши; но каюсь, что ваше письмо от 24-го января, только что мною полученное, доставило мне больше удовольствия, чем Тасс и Гомер. Его веселость и живость заставляют надеяться, что ваша болезнь не будет иметь никакого последствия, и что вы легко переживете далеко за сто лет.
Ваша память столько же для меня лестна, как и приятна; мои чувства к вам остаются неизменными. <...>
 
26
Петербург, 2 сентября — 1октября [1777]
Милостивый государь, чтобы ответить на ваши письма, надо, прежде всего, сказать вам, что если вы довольны князем Юсуповым, то он совершенно восхищен приемом, которым вы его удостоили, и всем, что вы говорили в то время, какое он имел удовольствие провести у вас.
Во-вторых, я не могу послать вам свода наших законов, потому что его еще нет. В 1775 г. я велела напечатать одни постановления для управления провинциями: они переведены только на немецкий язык. Статья, стоящая вначале, объясняет причину подобного распоряжения; ее ценят благодаря точности описания исторических событий различных эпох. Не думаю, чтобы эти постановления могли послужить Тринадцати Кантонам: посылаю экземпляр только для библиотеки замка Ферне.
Наше законодательное здание возвышается мало-помалу; основанием для него служит Наказ: я его послала вам десять лет тому назад. Вы увидите, что законы не противоречат принципам, но истекают из них; вскоре за ними последуют узаконения финансовые, коммерческие, полицейские и т. д., которыми уже два года как мы занимаемся; после чего свод будет весьма легко редактировать.
Вот что я думаю относительно уголовных законов. Преступления не могут быть очень многочисленны; но мне кажется, что соразмерить наказание с преступлениями требует особого труда и многих размышлений. Я думаю, что род и сила улик могли бы быть доведены до особой формы вопросов, очень методической, очень простой, из которой бы выяснялся самый факт. Я убеждена и так установила, что самая лучшая уголовная процедура и самая простая — та, которая заставляет проходить этого рода дела через три инстанции, в определенное время, без чего личная безопасность обвиняемых может подвергаться произволу страстей, невежества, невольной глупости и увлечения.
Вот предосторожности, которые, пожалуй, не понравятся святому судилищу; но разум имеет свои права, против которых глупость и предрассудки рано или поздно должны разбиться.
Льщу себя надеждой, что Бернское общество[19] одобрит мой образ мыслей. Будьте уверены, что мое мнение о вас не подвержено никаким изменениям.
Екатерина
Забыла вам сказать, что двухгодовой опыт убеждает, что суды, устроенные по моим правилам, делаются могилою крючкотворства.

[1]Вольтер (настоящее имя — Мари Франсуа Аруэ; 1694—1778), французский писатель, философ, историк. Один из крупнейших деятелей европейского Просвещения. Тексты писем Екатерины II в пер. с фр. печ. по изд.: Вольтер и Екатерина II. Изд. В. В. Чуйко. СПб., 1882.
[2] Французские просветители Дени Дидро (1713—1784), писатель и философ; Жан Лерон д'Аламбер (1717—1783), математик, механик и философ.
[3] 14 декабря 1766 г. Екатерина II подписала Манифест о Комиссии для сочинения проекта нового Уложения.
[4] Имение Вольтера на границе Франции и Швейцарии, где он жил с 1758 г.
[5] Речь идет о проекте нового Уложения, основой которого должен был стать составленный Екатериной II «Наказ Комиссии о составлении проекта нового Уложения» (вышел отдельным изданием в Москве 30 июля 1767 г.; публикация его перевода во Франции была запрещена).
[6] Мустафа ///(1717—1774), турецкий султан с 1757 г.
[7] Румянцев-Задунайский Петр Александрович, граф (1725—1796), полководец, генерал-фельдмаршал.
[8] Прозоровский Александр Александрович, князь (1732—1809), государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал.
[9] И не далее (лат.), т. е. крайний предел, высшая степень.
[10] Цитата из комедии Ж.-Б. Мольера «Жорж Данден, или Одураченный муж» (1668).
[11] Орлов Алексей Григорьевич, граф (1737—1807/1808), генерал-аншеф, руководитель первой экспедиции русского флота в Архипелаг (1769— 1774). За победы у Наварина и Чесмы получил титул Чесменского.
[12] Брандеры — суда, нагруженные взрывчатыми и горючими веществами; применялись для поджога неприятельских кораблей.
[13] Речь идет о заточении русского посла в Турции А. М. Обрезкова и его сотрудников в Едикуле (Семибашенном замке) в 1768 г.
[14] Долгорукий-Крымский Василий Михайлович, князь (1722—1782), полководец, генерал-аншеф; в 1771 г. главнокомандующий армией, направленной Екатериной II в Крым.
[15] Согласно космогонической теории французского философа и ученого Рене Декарта (1596—1650), движение небесных тел обусловлено вихревыми течениями эфира, наполняющего Вселенную.
[16] Герой вольтеровской повести «Кандид, или Оптимизм» (1758).
[17] Героиня той же повести Вольтера.
[18] Гримм Фридрих-Мельхиор, барон (1723—1807), французский литератор, входивший в круг энциклопедистов, корреспондент Екатерины П.
[19] Бернское экономическое общество предложило премию за наиболее обоснованное решение проблемы соизмеримости преступления и наказания.
 
вверх
 
Екатерина II
 
     
     
 
Powered by DSR
По всем вопросам обращайтесь: info@ekaterina2.ru
 Благодарю за содействие:

Поиск по сайту:


Какова причина Вашего посещения сайта?
Учусь (студент, школьник, аспирант)
Интересуюсь историей
Случайно зашел
Иное

Выделите орфографическую ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter

 Приглашаю к
сотрудничеству...

 Оставь свое мнение
о проекте в гостевой