Екатерина II Великая: Книги: Гина Каус: "Екатерина Великая" (VII - VIII)
Главная   /  Книги   /  Гина Каус: "Екатерина Великая" (Оглавление)  /  Главы VII - VIII
предыдущая вниз содержание следующая
 

"Екатерина Великая".

Великий князь и Великая княгиня
Когда Екатерина (по странной иронии судьбы как раз в день рождения своего мужа) впервые показывается вновь в обществе, она уже приняла самое многозначительное в ее жизни решение: она в душе своей окончательно порвала связь между судьбой Петра и своей личной судьбой и во всех своих дальнейших поступках с Петром больше не считается.
Она, правда, и дальше к его услугам в тех случаях, когда он обращается к ней за советом, она даже ведет на протяжении ряда лет его гольштинские дела, потому что беспокойный и неуравновешенный халатный молодой человек не в состоянии прочитывать поступающие из его герцогства многочисленные скучные бумаги, проверять их и принимать по ним решения. При этом она знакомится, хоть в маленьком масштабе, с делом государственного управления, научается взвешивать, сопоставлять противоречивые интересы, научается прежде всего понимать, на какие бесконечные трудности наталкиваются идеалы философии и права в области реальной политики. Петр чрезвычайно доволен ее работой и жалует ей почетную кличку "Мадам ла Ресурс". Но указ, уполномочивающий ее на управление голштинскими делами, сохраняется в тайне. В общественной жизни Екатерина отнюдь не разыгрывает более роли товарища своего супруга, напротив, она старается при каждом подходящем случае подчеркнуть существующую между ними разницу.
В эту пору в Россию приезжает какой-то гольштинец по имени Брокдорф. Он вскоре не только завоевывает доверие и дружбу великого князя, но последний даже всецело подпадает под его влияние. Екатерина обращается с Брокдорфом с оскорбительной холодностью, делает его мишенью своих злых шуток и выставляет его на посмеши-ще всех окружающих. Она впервые сознательно создает себе врага, но это делается только с целью показать, до чего безразлично относится она, в противоположность Петру, ко всему гольштинскому. Брокдорф отплачивает ей по возможности сторицей. Если она называет его "пеликаном", то он дает ей кличку "гадюка". Даже на старости лет Екатерина утверждает, что Брокдорф был дураком и ничтожеством. Но он действует - по крайней мере когда речь идет о его личных интересах - вполне разумно. К причудам великого князя он относится с сочувствием и пониманием, и подает ему мысль заменить своих оловянных солдатиков настоящим полком гольщтинских солдат. Хотя финансы герцогства весьма плачевны и обнаруживают вечный дефицит, вследствие чего Петр испытывает постоянную нужду в деньгах, идея Брокдорфа приводит его в восторг. Но для ее осуществления требуется согласие или хотя бы попустительство нового гофмейстера Александра Шувалова.
Брокфорд обещает Шувалову вечные симпатии будущего императора, если он, так сказать, закроет глаза и не будет мешать. Да и чего тут чинить препятствия. Ведь дело идет, в сущности, о безобидной забаве, но как опасно, как бестактно осуществление этой затеи в тот момент, когда вся страна охвачена возбуждением из-за возможности войны с Пруссией. Русские гвардейские офицеры, на которых возложена обязанность охраны Ораниенбаума и которые знают, что им, быть может, вскорости придется пойти сражаться за царскую семью, смотрят с нескрываемым возмущением на то, как недалеко от дворца располагают лагерем иностранные войска. К нам прислали предателей, ропщут они, все эти проклятые немцы подкуплены прусским королем.
Александр Шувалов стоит на балконе, в то время как Дефилирует гольштинский полк и усиленно моргает глазами: это его нервный тик, проявляющийся всегда в моменты волнения. Симпатии его будущего государя ему обеспечены, но симпатии народа к своему будущему монарху подорваны: Шувалов это отлично понимает и, быть может, даже учитывает.
Петр оскорбляет и озлобляет всех. Он проводит дни и ночи в гольштинском лагере, он - офицер двух русских полков - открыто носит целый день гольштинский мундир. который в былые времена, при покойном Чоглокове позволял себе надевать только тайком в своей комнате. Он занимается со своим полком воинскими упражнениями на прусский манер. Что это все означает? - спрашивают себя окружающие.
Страсть Петра к мундирам справедливо почитается всеми нерусским увлечением, его фельдфебельский фанатизм воспринимается как нечто, недостойное будущего монарха. Даже самые простые люди чувствуют, что любовь Петра к военному делу чисто внешнего характера. Он никогда еще не прочел ни одного серьезного труда по стратегическим вопросам, никогда не искал общения с опытными русскими военными специалистами. Его восхищают только мундир, грубые солдатские манеры. Он, слабый и робкий человек, ищет просто возможности создать этим путем иллюзию своей мужественности. Все, чему он научил у своих гольштинцев, - это курить трубку и ругаться последними словами.
Екатерина старается по возможности демонстративнее обнаружить свое отрицательное отношение к поведению супруга. Она ни разу не заглядывает в лагерь гольштинцев. Во время своих ежедневных прогулок с придворными дамами она нарочито направляется в противоположную сторону и говорит каждому, кто только хочет слышать, даже лакеям, садовнику, конюхам, что поведение Петра и присутствие иностранных войск ей до глубины души противно.
Слухи об этом доходят в конце концов до надлежащего адресата - до русских солдат, которые научаются видеть в ней русскую патриотку и под влиянием этого забывают о ее немецком происхождении. В то время, когда Петр занимается муштровкой иностранных солдат, Екатерина разбивает красивый сад. В то время как он ругается и при малейшем поводе становится груб и нагл, она по отношению ко всем любезна и предупредительна. А когда Петр по уходе гольштинского полка устраивает всевозможны празднества, на которые приглашает разных артисток - танцовщиц, Екатерина остается в своих покоях и обнаруживает неудовольствие.
Это, в сущности, противоречит ее общительной, веселой натуре и ее демократическим воззрениям, но так как на устраиваемых Петром празднествах вино льется рекой и именно ввиду ее отсутствия разгул принимает гомерический характер, то ее уклонение от участия в них производит самое благоприятное впечатление. Она обладает талантом находить те простые жесты, совершать те простые действия, под влиянием которых в душах простых людей создается особенно симпатичное представление о ее личности.
Этот талант она разделяет со всеми народными любимцами, как коронованными, так и революционными. Здесь не обходится без известной примеси комедиантства, но комедиантства бессознательного, являющегося естественной чертой ее характера. Образ мирной добродетельной великой княгини, сажающей цветы и деревья, в то время как ее супруг насмехается над русской армией и напивается с женщинами сомнительного поведения, - это гениальное изобретение Екатерины, окончательно отрекшейся от своего неспособного и глупого мужа. Но в этом изобретении немало истинного проникновенного понимания народной души, столь недостающего Петру.
Последнее время Екатерина тщательно соблюдает все догматы и обряды православной церкви. Петр, чувствующий себя немцем и лютеранином, насмехается над этими догматами, не выполняет предписанных православием обрядов и даже нарушает своими громкими разговорами и смехом богослужение. Прежде Екатерина обнаруживала чисто механическую религиозность, основы которой были впоследствии подорваны чтением произведений французских мыслителей; теперешнее же ее поведение - в этом нужно сознаться - обусловлено исключительно желанием произвести впечатление: оно должно добавить в глазах народа к ее симпатичному образу новые популярные черты.
Тот, кто считает, что с религиозной точки зрения вольтерианке Екатерине может быть сделан упрек за это ее поведение, вполне прав. Он не должен только забывать, что религией всех крупных властных личностей является, в сущности, оппортунизм. В восемнадцатом веке никто лучше Вольтера этого не понимал.
* * *
Первый, кто понимает, одобряет Екатерину в начатой борьбе за власть, это ее прежний смертельный враг Бестужев. Два вопроса не дают покоя этому трезвому политику: как ему противостоять при жизни Елизаветы ежедневно растущему враждебному влиянию Шуваловых и как справиться после смерти Елизаветы с Петром, этой "обезьяной Фридриха".
В раскрывающемся перед ним море неопределенности ему необходим островок, к которому он мог бы причалить в случае бури. Таким островком может послужить только Екатерина. Он хочет укрепить ее, чтобы она могла впоследствии послужить ему опорой. Он начинает воспитывать ее для предстоящей роли царицы и вместе с тем хочет, чтобы будущая царица чувствовала себя обязанной. Он сам уже старик и понимает, что не может сделать Екатерину невосприимчивой к влиянию пламенных юных глаз, но он может сыграть случаю в руку, может свести эту одинокую, страстную и неудовлетворенную молодую женщину с каким-нибудь мужчиной, который отвечал бы и ее, и его, Бестужева, требованиям. Таким мужчиной являлся, по его мнению, балтийский граф Лендорф, красавец собой и преданный ему всей душой.
В день Петра и Павла Бестужев везет своего юного протеже в Ораниенбаум, чтобы представить его великой княгине. Императрица повелела двору отпраздновать этот большой праздник в Ораниенбауме, а сама с маленьким Павлом осталась в Петергофе. Екатерина не имеет, таким образом, возможности провести первые именины своего сына в его обществе, она должна в качестве хозяйки и представительницы двора принимать прибывающих в огромном количестве гостей - сливки аристократии и генералитета. Она и не подозревает того, что этот день должен оказаться роковым для ее сердца.
Юный польский граф - типичный образчик "благородного путешественника". Его отец и семья его матери - Черторийские - принадлежат в Польше к так называемой русской партии, которая находится в оппозиции к ныне там правящему после избрания королю Августу Саксонскому. Станислав воспитывался во Франции, и теперь его родители послали в Петербург к тамошнему английскому послу с той целью, чтобы он занялся пропагандой в пользу Польши и вместе с тем постепенно делал политическую карьеру. У Понятовского миловидное лицо славянского типа, синие выразительные глаза, худощавая элегантная фигура, полная несколько женственной грации, и туго набитый бумажник. Его до сих пор в России везде отлично принимали.
Возвращаясь ночью из Ораниенбаума в столицу, Понятовский втягивает без труда своего друга, английского посла, в продолжительную беседу об Екатерине. Сэр Чарльз Генбюри Вильяме не менее восторженно отзывается о великой княгине, которая была за ужином его дамой, чем его юный собеседник.
Молодой поляк относится с известной опаской к представляющейся ему возможности завязать роман с Екатериной. Он слышал, что представительницы русского Царствующего дома весьма сурово расправляются со своими опостылевшими им возлюбленными. То, что подзадоривало Салтыкова, - опасность - действует на него ВДлаждающе. Он охотно бежал бы от собственной страсти, но когда он видит Екатерину, "ее черные волосы, ее ослепительно белую кожу, ее длинные темные ресницы, ее греческий нос, ее рот, манящий к поцелуям, ее руки совершенной формы, ее легкую и вместе с тем исполненнную величавости поступь", когда он слышит ее чарующий смех, столь же веселый, как ее настроение, то забывает о том, "что существует Сибирь". Да уже и поздно бежать. Внимательные зоркие наблюдатели уже кое-что подметили и стараются в собственных интересах раздуть загоревшуюся в сердцах Екатерины и Понятовского искру чувства. Робкого вздыхателя, который вследствие своей сдержанности только выигрывает в глазах Екатерины, со всех сторон подбадривают, подталкивают, соблазняют, уговаривают, и в конце концов он, спотыкаясь, взбирается по той же потайной лестнице, которой пользовался в свое время Салтыков.
Понятовский не так красив, как его предшественник, но обладает многими другими преимуществами, имеющими в настоящий момент решающее значение: он обладает всем тем, что необходимо для утешения оскорбленной и разочарованной женщины. Любовь его искренна, глубока и нежна, она относится не к великой княгине и не только к красивой молодой женщине, но к духовной личности Екатерины, до которой он, правда, не дорос, но которую умеет оценить и понять. Он предан, внимателен, корректен, ведет себя как рыцарь и очень сентиментален. Только с ним познает Екатерина впервые полное счастье любви, испивает чашу этого счастья до дна. Оно ее опьяняет, окрыляет, развязывает все неукротимые силы ее жизнерадостной натуры.
- Я самая храбрая женщина на свете, - говорит она eё триумфом, - я смела до безумия, коли на то пошло...
Это не хвастовство, это правда. Будущее стократно подтвердит справедливость этого, кажущегося вызывающим, восклицания. До сих пор ей приходилось доказывать свое мужество только на спине бешено мчащегося коня. Теперь, когда пламенная любовь человека, достойного ее чувства, ежедневно укрепляет и подзадоривает ее подвергавшееся доселе стольким оскорблениям сознание собственного достоинства, ее радостно-возбужденные силы ищут применения. Она не довольствуется тем, что ее возлюбленный имеет возможность благодаря содействию подкупленного слуги приходить к ней: она сама, переодевшись в мужской костюм, покидает по ночам дворец, проходит мимо покоев своего пьянствующего супруга, мимо сторожевых постов и появляется у Нарышкиных, где проводит в кругу интимнейших друзей самые веселые часы своей жизни. Иногда она не может найти коляски, которая бы отвезла ее домой, и в таком случае идет в предрассветных сумерках пешком через весь город.
У нее есть теперь два могущественных союзника - Бестужев и Вильяме. Так как Лендорф не понравился Екатерине, Бестужев готов протежировать Понятовскому. Он, правда, предпочел бы балтийца, потому что тот довольно бесцветный молодой человек, тогда как Понятовский, не имеющий никакой официальной миссии, преследует все же какие-то таинственные интересы и задачи. Но Бестужеву приходится с этим примириться, так как у него нет другого выбора. Власть, правда, еще в его руках, но эта власть напоминает гнилой орех: снаружи неприкосновенная, но внутри изъедена червями. Елизавета оставляет своего канцлера на его посту, но он не пользуется больше ее милостью. Он часто по месяцам не видит ее.
Елизавета почти совершенно не интересуется больше делами государственного управления. Чаще, чем прежде, сменяются у нее кутежи и излишества припадками сугубой религиозности, причем и то и другое принимает какой-то болезненный характер. Иногда она напивается до совершенного бесчувствия. Ее камеристки не могут ее даже раздеть и вынуждены разрезать облегающие ее тело пышные парчовые платья, чтобы уложить царицу в постель. Иногда она проводит целые дни коленопреклоненно перед иконой, говорит с нею громким голосом и утверждает, что получает от нее советы.
Но большую часть времени она затрачивает на бесполезные попытки восстановить свою былую красоту. Десятки людей заняты тем, что изготавливают по всевозможным рецептам разные воды и помады, применяют всевозможные восточные и французские методы, чтобы стереть с ее лица следы болезни, излишеств, алкоголя и старости. Ее туалет продолжается часами, и на официальных приемах она появляется сплошь да рядом только после полуночи. Иногда она три раза меняет прическу, прежде чем показаться на людях. Она слишком устала, слишком занята самой собой, чтобы защищать Бестужева от нападок Шуваловых или сместить его в интересах Шуваловых с занимаемого им поста.
Однажды Бестужев посылает Екатерине через Понятовского проект указа, имеющего быть изданным после смерти Елизаветы и которым Екатерина назначается соправительницей своего супруга.
Соправительницей? И Екатерина и Бестужев отлично понимают, что это означает. Они понимают, что Екатерина стала бы управлять Россией так же, как она теперь управляет Гольштинией, то есть совершенно самостоятельно. Этот план не заключает в себе, собственного говоря, ничего неожиданного, он, так сказать, носится в воздухе, удивительна лишь таинственность, которой он обставляется.
Эта таинственность характерна для поколебленного положения Бестужева. Несколько лет тому назад он переговорил бы с самой Елизаветой и урегулировал бы сообща с ней вопрос о престолонаследии. Теперь канцлеру приходится вести себя как заговорщику, когда он заботится о будущих интересах России. Впрочем, за русскими интересами он не забывает и своих личных: в проекте указа предусмотрено, что Бестужев будет стоять во главе трех коллегий.
Второй союзник Екатерины, Вильяме, сам одно время мечтавший завести с нею роман, был сначала несколько разочарован тем, что ему предпочтен его юный протеже, но затем быстро примирился с ролью отечески покровительствующего друга. Хоть возлюбленным Екатерины и стал другой, Вильяме все же именно благодаря этому возлюбленному, который живет с ним в одном доме и которого он называет не иначе как "мой дорогой сын", получает огромное влияние на великую княгиню.
Усилению его влияния способствует еще и другое обстоятельство: Екатерина уже годами находится в чрезвычайно стесненном материальном положении. К тем долгам матери, которые она взяла когда-то на себя, присоединились еще новые личные долги, что не удивительно, если принять во внимание, что, получая в год тридцать тысяч рублей на карманные расходы, она проигрывает в среднем в год не меньше восемнадцати тысяч в карты.
Она безудержная расточительница и остается такою до последних дней своей жизни, хотя отличается наряду с этим склонностью к порядку и для себя лично предпочитает скромные развлечения дорогим экстравагантностям. Но она утрачивает всякую меру и забывает про все в тех случаях, когда думает, что посредством денег или подарков может приобрести чьи-то симпатии. При этом она руководствуется чаще всего не соображениями сухого расчета или желанием подкупить, а просто ее темперамент требует, чтобы ее окружали радостные, хорошо относящиеся к ней лица.
Вследствие этого Екатерина сама становится объектом подкупа: Вильяме открывает ей кредит у английского консула, банкира барона Вольфа, и она на протяжении одного только года черпает из этого источника около ста тысяч рублей.
Подкупность Екатерины только последствие общей подкупности русского двора: она позволяет подкупать себя для того, чтобы иметь возможность подкупать других. Подкупны все, от последнего лакея до самой императрицы. В августе Вильяме доносит своему королю, что Елизавета начала постройку двух новых дворцов и что ей необходимы деньги для завершения этой постройки. Заключенный между Англией и Россией договор взаимопомощи обеспечивает России ежегодную ренту в размере пятидесяти тысяч фунтов, но Вильяме полагает, что дополнительная ссуда в пользу личной казны Елизаветы была бы чрезвычайно полезна в интересах Англии. "Одним словом, все то, что было дано до сих пор, предназначается на покупку русской армии, а все, что будет дано дополнительно, должно иметь целью купить императрицу".
Дополнительная ссуда ассигнуется. Тридцатого сентября Вильяме доносит с торжеством в Лондон, что договор о взаимопомощи возобновлен.
Он торжествует несколько преждевременно. Вместо ожидаемой похвалы он получает из Лондона резкий упрек за то, что подписи русских министров на договоре находятся впереди его подписи. Это дело можно исправить, русская канцелярия не встречает препятствий к тому, чтобы изготовить новую копию договора, в котором подпись Вильямса будет на том месте, которого желает король Георг. Но курьер, которому вручается эта копия, задержан в пути неблагоприятными ветрами, и к тому моменту, когда в Петербурге получают наконец подписанный английским кабинетом текст договора, ситуация радикально изменилась: 5 января 1756 г. Фридрих Прусский уже заключил с английским королем Вестминстерский договор.
Это тяжкий удар для Вильямса. Но со слепым фанатизмом, которым редко отличаются английские дипломаты, он все же надеется, несмотря на изменившуюся ситуацию, убедить Россию выступить против Франции или хотя бы соблюдать полный нейтралитет, чтобы Пруссия могла развернуть против Франции все свои силы. До сих пор на его обязанности лежало действовать против Фридриха, а теперь он должен заботиться об интересах нового союзника Англии. Эту новую задачу следовало бы возложить на нового человека, но Вильяме полагает (и умудряется убедить в этом свое правительство), что и для этой новой игры у него есть в руках козыри: Екатерина, а через нее Бестужев.
Он до того уверен в себе, что кружным путем через Лондон вступает в сношения с Фридрихом, принимает от него поручения и доставляет ему сведения, которые способны усилить надежды прусского короля на нейтралитет России. Даже в тот момент, когда Россия начинает готовиться к войне с Пруссией и главнокомандующий граф Апраксин уже собирается выехать в армию, Вильяме все еще продолжает верить в какие-то новые фантастические возможности.
Он и сам заблуждается и вводит в заблуждение как свое собственное правительство, так и правительство Пруссии. Он верит в то, что Екатерина у него в руках и переоценивает ее могущество, убеждает своих доверителей в том, будто она хочет и в состоянии удержать Апраксина в России или даже побудить и его стать предателем. Он сообщает Фридриху точные (как впоследствии выясняется - фальшивые) данные о русском плане военных действий, якобы полученные им от Екатерины, которая, в свою очередь, узнала о них из уст Апраксина. Он даже получает от английского посланника в Берлине Митчела поручение подкупить Апраксина при помощи Екатерины!
Политическая точка зрения Екатерины весьма проста, но ее положение очень запутанно. Ее взгляды вполне совпадают с взглядами Бестужева: подобно ему, и она видит в Пруссии естественного врага России, подобно ему, она, несмотря на наличность Вестминстерского договора, стоит за абсолютный нейтралитет по отношению к Англии, подобно ему, опасается появления английской эскадры в Балтийском море.
С Апраксиным Екатерина и впрямь в большой дружбе и придает этой дружбе огромное значение. Апраксин действительно часто посещал великую княгиню до своего отъезда на фронт и говорил ей при этих встречах о том, что с открытием военных действий лучше бы обождать до весны, так как русские войска плохо снаряжены для зимнего похода против Пруссии. Но подобные разговоры Апраксин вел и с императрицей, и с Бестужевым, и с членами конференции и коллегий. Возможно, что Екатерина передавала содержание своих бесед с Апраксиным Вильямсу, не подозревая о том, что перед нею не только официальный посол Англии, но и тайный посол Пруссии. Но Вильяме мог получить свои сведения и из других источников и только пытаться придать им больший вес ссылкой на то, что раздобыл их у Екатерины.
Но хотя в ту пору никто в России еще и представления не имел о тех сведениях, которые получает Фридрих якобы от ближайшего окружения великой княгини, ее положение все же дает достаточно оснований к кривотолкам: она брала деньги от Вильямса, она любит его друга и протеже Понятовского. Подобные вещи не могут оставаться долго тайной. В донесениях французского посла давно упоминается о действии английского золота.
Понятовский, правда, настолько же скрытен, насколько Салтыков был нескромен, но какая от этого польза? Понятовский, хоть он и всецело поглощен своей страстью, все же политик. Он ненавидит польского короля, интригует против него, издевается над ним, где только к тому представляется возможность. Так как Август находится в состоянии войны с Фридрихом, то выпады против него со стороны Понятовского производят впечатление демонстрации симпатии к Фридриху.
В таком смысле они воспринимаются в первую очередь Петром, который за это начинает любить Понятовского.
Но не только Петр видит в Понятовском замаскированного врага "благого дела" (так именуется союз против Пруссии), на то же жалуется Дуглас в Париже, пишет аббат Берни из Парижа в Варшаву. Саксонско-польский двор просит в конце концов русский двор отослать не внушающего доверия и беспокойного молодого человека.
Елизавета охотно и быстро откомандировывает Понятовского. "Удар нанесен", - торжествует французская партия при русском дворе в день отъезда Понятовского.
Но Екатерина теперь уже не та, какою была два года тому назад. Она не так легко позволяет отобрать у нее Понятовского, как это было с Салтыковым. Впервые дает она почувствовать Бестужеву власть будущей императрицы, которой он в собственном интересе хочет ее сделать. Она требует от него, чтобы он побудил саксонский кабинет командировать Понятовского обратно в Петербург и назначить его там официальным посланником.
Бестужев делает это чрезвычайно неохотно, но у него нет выбора. Он дает понять графу Брюлю в Варшаве, что в настоящий момент было бы крупной ошибкой раздосадовать великокняжеский двор отказом в исполнении его просьбы. Три месяца борется Брюль с Бестужевым, борются кабинеты всех союзных держав с желанием влюбленной Екатерины - затем Понятовский возвращается в Петербург с портфелем посланника под мышкой и с орденом Белого Орла на груди.
В августе 1757 году русская армия выступает наконец в поход. Вскоре после этого она занимает крепость Мемель, не встретив особенного сопротивления, а 17 августа одерживает победу в сражении под Грос-Иегерндорфом. В Петербурге, в Вене и в Версале ликование. Все уже видят русские войска занявшими всю восточную Пруссию и приближающимися к силезской границе для соединения с войсками Марии-Терезии, видят прусского выскочку побежденным и погибшим - как вдруг происходит нечто абсолютно непостижимое: вместо того чтобы использовать свои победы и двинуться с возможной быстротой вперед, Апраксин сначала топчется две недели на одном месте, а потом быстрыми переходами, скорее напоминающими бегство, чем тактическое отступление, уводит армию обратно к Мемелю, сжигая за собой деревни, уничтожая свою поклажу и порох, заклепывая пушки.
Что же случилось? 27 августа в Петербурге заседал военный совет, вынесший решение об отступлении Апраксина, ввиду того что снабжение русской армии при ее дальнейшем продвижении вперед невозможно и армия обречена на голодную смерть. Сжигать же за собой деревни Апраксин вынужден был потому, что враг двигался за ним по пятам и хотел заставить его принять бой. Обо всем этом в Вене и Париже было известно очень мало. Елизавета 8 сентября при выходе из церкви упала в обморок, ей пришлось пустить кровь на площади в присутствии многочисленной толпы сошедшегося из окрестных деревень народа, и она на несколько дней потеряла способность речи.
Связь между тяжелым припадком императрицы и отступлением Апраксина кажется очевидной. За границей известно, что Петр определенно друг Фридриха и что Екатерина находится под влиянием Вильямса. Там предполагалось, что Апраксину дано было знать о близящейся смерти Елизаветы и что он поспешил обратно к другой границе, чтобы подчиниться политике Петра или - и это представляется еще более правдоподобным - чтобы поставить своих солдат в распоряжение Екатерины, если они ей понадобятся в ее борьбе за власть.
Екатерина сначала и представления не имеет об этих предположениях. Когда же она узнает об отступлении Апраксина и замечает, какое угнетающее впечатление это на всех производит, она отправляет ему письмо и заклинает его именем Бога продолжать наступление. На это письмо она не получает никакого ответа: в Петербурге принято решение принести Апраксина в жертву недовольству союзников. Его смещают с поста главнокомандующего, арестуют в Риге и против него возбуждается следствие. На его место назначается генерал Фермер.
Второй жертвой является Вильяме. Правда, его связь с Фридрихом не доказана, но она подозревается, и это подозрение подкрепляется фактом его дружбы с Екатериной. В октябре 1757 года Георгу дают знать, что его представитель в России не представляется более желанным и в конце октября Вильяме покидает Петербург, уступая место новому послу, графу Кейту. По прибытии в Лондон Вильяме предъявляет собственноручное письмо Екатерины, в котором значится:
"Я использую всякую возможность, которая тому представится, чтобы побудить Россию к заключению дружеского союза с Англией, в каковом усматриваю истинные интересы моей страны. Я буду неизменно во всех тех случаях, где сочту это необходимым для блага Европы и в особенности России, оказывать Англии преимущество перед нашим общим врагом - Францией, величие которой является позором для России".
Это письмо написано в исполненном сознания своего достоинства тоне повелительницы, имеющей свою собственную политическую программу и нисколько не сомневающейся в том, что недалек тот момент, когда она будет обладать властью, чтобы осуществить свою программу.
Ее сознание своей силы достигло полного развития, и она готова вступать в борьбу с целым светом. Она снова в интересном положении и на этот раз никто решительно не сомневается в том, кто отец ребенка. Не сомневается на этот счет и Петр. Он сам имеет ряд интрижек с певичками, фрейлинами и одну прочную любовную связь с племянницей вице-канцлера Воронцова. К Понятовскому он относится превосходно и лично имеет беседу с австрийским послом Эстергази, чтобы положить конец постоянным интригам против польского посланника. Но так как он по своей природе чрезвычайно нескромен, а к тому же часто пьян и зол на свою супругу совсем из других соображений, то как-то возглашает за столом перед собравшимися гостями: "Черт его знает, откуда берутся эти беременности моей жены. Я, право, не знаю, взять ли мне на себя ответственность за этого ребенка".
Лев Нарышкин, один из свидетелей этой сцены, озабочен и спешит к Екатерине.
- Вы дурни, - говорит она спокойно, - ступайте сейчас к великому князю и потребуйте, чтобы он присягнул в том, что он не спал со своей женой. Да скажите ему, что если он принесет эту присягу, то вы немедленно отправитесь к Александру Шувалову и сообщите ему об этом.
Вопрос о том, мог ли бы Петр по доброй воле принести эти присягу, - остается открытым. Во всяком случае, он не имеет ни малейшего желания впутываться в неприятности.
- Ступайте ко всем чертям и не говорите со мною больше на эту тему, - заявляет он посланцам Екатерины.
Со стороны Петра ей не угрожает никакая опасность. Но вот французы не перестают настаивать на удалении беспокоящего их польского посланника. Когда Екатерина узнает, что граф Брюль получил предписание отозвать Понятовского, она пишет Бестужеву: "Я знаю, что граф Брюль послушался бы нас даже в том случае, если бы все потребовали от него, чтобы он отказался от хлеба насущного. Если вы только будете действовать так, как я того желаю, то никто не осмелится воспротивиться вашей воле".
Сознание своей силы растет у Екатерины по мере того, как ухудшается здоровье Елизаветы. Она не колеблясь пускает в ход всю свою силу, чтобы сохранить своего возлюбленного и одерживает во второй раз победу. Понятовский остается. Но струна натянута до последних пределов.
В декабре Екатерина разрешается от бремени девочкой. Вторые роды значительно отличаются от первых. Правда, и дочка немедленно по появлении на свет Божий отбирается от матери и уносится к императрице, но на этот раз Екатерина подготовлена к этому, не испытывает почти никакого горя, ее материнское чувство раз навсегда заглушено. Правда, и на этот раз никто не заботится о роженице, двор устраивает без нее роскошные празднества, великий князь напивается без нее со своими собутыльниками, но теперь она сама заботится о своем развлечении, и самый характер этих развлечений свидетельствует о том, что она чувствует себя совершенно уверенной.
Под тем предлогом, будто она мерзнет, она распоряжается, чтобы у ее постели поставили несколько ширм, так что образуется нечто вроде потайного кабинета, из которого имеется выход в переднюю и который может быть по желанию отделен от кровати портьерой. В этом кабинете стоят несколько стульев и столиков, а также удобная кушетка, и когда отделяющая его от постели портьера отдергивается, то роженица оказывается окруженной веселым обществом гостей, вошедших со стороны передней. Если же портьера опускается, то роженица изолирована. Как-то вечером во время оживленной беседы раздается стук в дверь. Это стучит самый опасный из врагов Екатерины - Александр Шувалов, которого она называет не иначе как великим инквизитором. Все сходит прекрасно: компания за портьерой не издает ни звука, и "великий инквизитор" после продолжительной беседы с Екатериной удаляется в полном убеждении, что она совершенно одна. Удавшаяся шутка приводит всех в восторг, теперь они хотят закусить и выпить. Екатерина звонит прислуге и велит принести ужин, не меньше шести разных блюд, так как она-де умирает с голоду. Ее приказание точно исполняется, и час спустя изумленные лакеи убирают все шесть опустевших блюд.
"Этот вечер был одним из самых веселых в моей жизни", - пишет Екатерина в своих мемуарах.
Она стала капризной и требовательной. Обожание Понятовского, почтительное преклонение Вильямса, готовность к услугам Бестужева бросились ей в голову. Она неосторожна в своих развлечениях и высокомерна по отношению к своим врагам. Она насмехается над Шуваловым, резко обрывает французского посла и даже подчас недостаточно почтительна с Елизаветой. Она чрезвычайно похорошела, хотя ее красота и не так безупречна, как в свое время красота Елизаветы. Но зато она обладает гораздо более блестящим умом, все ее существо пышет весельем и отличается вместе с тем уравновешенностью, а главное - она отличается неподражаемым искусством обращаться с людьми.
Всякий, кто к ней приближается, неминуемо попадает под очарование ее личности. Большинство людей чувствует себя в ее присутствии особенно хорошо, потому что она умеет разговаривать с каждым на интересующие его темы и дает каждому возможность показать себя в выгодном свете. Только среди непосредственно ее окружающих лиц она иногда натыкается на противодействие: ее придворные фрейлины иногда как-то недостаточно почтительны. Они на стороне Петра, который дарит своим вниманием то ту, то другую из них, почему каждая и льстит себя надеждой сыграть в будущем роль маркизы Помпадур.
Больше всего шансов имеет в этом отношении графиня Воронцова. По отзывам Екатерины, она самая глупая и сама некрасивая женщина при дворе. Немец Шерер, апологет Петра, упоминает, что Воронцова "ругалась, как солдат, косила, дурно пахла и плевалась при разговоре". Стелин упоминает, что она была рябой и отличалась непомерно большим бюстом. Почему-то именно эта женщина пришлась Петру, несомненно отличающемуся каким-то ненормальным предрасположением, особенно по душе.
Екатерина понимает, что Воронцова значительно опаснее других - она племянница могущественного вице-канцлера и ее мечты идут значительно дальше того, чтобы сделаться царской любушкой. В интимном кружке Петра часто идут разговоры о необходимости "раздавить голову гадюки". В столь непосредственном соседстве с русским троном можно опасаться всяких насильственных актов. Екатерине известно, что Воронцова и во сне видит, как бы стать законной супругой Петра и российской императрицей: уже сейчас ясно, что после смерти Елизаветы враждебные отношения великокняжеской четы должны будут вылиться в острую форму.
В ноябре с Елизаветой приключается новый припадок. Пустота вокруг нее постепенно становится все больше. Не раз случается, что она желает переговорить с тем или иным вельможей и узнает, что данное лицо находится у великого князя или великой княгини. Каждый из них имеет свой клан, своих приверженцев как в России, так и за границей. Партия Екатерины при дворе слабее партии Петра - почти единственной ее опорой является Бестужев.
Тем не менее она не боится смерти Елизаветы: она знает, а еще более того чувствует всеми нервами, что позади своекорыстных участников обоих лагерей, позади стен дворца стоит темная, таинственная, исполинская сила - народ. И она знает, ощущает, что эта темная таинственная сила на ее стороне. Это-то и делает ее такой самоуверенной. Она не переоценивает своей силы и не недооценивает сил своих противников, она недооценивает только жизненные силы, таящиеся в больном теле Елизаветы. Императрице суждено прожить еще несколько лет, а Екатерине суждены еще тяжкие испытания до той поры, когда ее воспитание окажется завершенным и для нее пробьет решительный час.
Демонстративное восхищение Петра Фридрихом Прусским не беспокоит даже австрийского посла графа Эстер-гази, но тихие симпатии Екатерины к Англии не перестают тревожить французскую дипломатию. Все иностранные дворы убеждены в том, что как Екатерина, так и Петр могут быть подкуплены, и никто не находит в этом ничего предосудительного.
Мария-Терезия заключает с Петром как владетельным герцогом Гольштинским договор, согласно которому он получает сто тысяч гульденов и за это предоставляет в ее распоряжение свои гольштинские войска. Никто не сомневается в том, что эти вымуштрованные на прусский лад, носящие прусские мундиры и чувствующие по-прусски гольштинские войска окажутся в войне с Пруссией совершенно непригодными, но Мария-Терезия думает, что она подкупила жадного до денег Петра и сможет рассчитывать на его благодарную лояльность в случае его вступления на престол.
С Екатериной дело обстоит сложнее. Несмотря на отъезд Вильямса, подозрения насчет того, что в карманы Екатерины какими-то подземными каналами текут английские деньги, не утихают. Так как Франция в то время слишком бедна, чтобы прибегнуть к контрподкупу, то там помышляют о других путях, которыми можно было бы внушить русской великой княгине "соответствующие чувства".
Французы знают, что Екатерина переписывается со своей матерью, и так как они имеют столь же неверное представление о личности Иоганны-Елизаветы, как о ее влиянии на Екатерину, то в один прекрасный день на французского офицера маркиза де Френь возлагается щекотливое поручение навестить княгиню Цербстскую и побудить ее пустить в ход все свое материнское влияние для достижения "благой цели". Так как Цербстское княжество соблюдает нейтралитет, то маркизу, переодевшемуся в штатское платье, удается попасть через Гамбург в старый дворец, где его превосходно принимают.
С тех пор как услужливость княгини по отношению к Фридриху II принесла ей мало благодарности и почестей, но зато доставила много неприятностей, ее восхищение прусским королем в значительной мере охладело. Теперь она уже всецело мать российской великой княгини, получает от русской императрицы щедрую пенсию, а Франция союзная с Россией держава. Кроме того, де Френь приятный собеседник, а жизнь в Цербсте скучнее, чем была когда-либо. Иоганна-Елизавета радуется, что в Париже и Версале строят политические планы в расчете на ее персону. С той порывистостью, которая была ей всегда присуща в тех случаях, когда ей предоставлялась возможность сыграть политическую роль, она садится за стол и пишет обстоятельное письмо дочери, которое, однако, никогда не попадет в руки Екатерины, а попало, весьма вероятно, в руки Фридриха. Во всяком случае, Фридрих каким-то путем узнает о присутствии в Цербсте французского офицера и отдает приказ о немедленном аресте подозрительного иностранца.
Де Френь проводит целых пять лет в тюремном заключении, и только в 1763 г. Екатерине, к тому времени уже императрице, удается добиться его освобождения.
На княжество Цербстское налагается пеня в сто тысяч дукатов за то, что оно, вопреки своему нейтралитету, скрывало французского офицера.
Ввиду неудачи попытки воздействовать на Екатерину через ее мать французская партия при русском дворе придумывает гораздо более действенное средство, чтобы отделаться от нежелательной политики Екатерины.
Начинается с того, что французский посол л'Опиталь объявляет вице-канцлеру Воронцову, что получил от своего правительства инструкцию вести отныне переговоры исключительно с канцлером Бестужевым как единственном полномочным представителем российского правительства. Тщеславие Воронцова до крайности задето, а ненависть к Бестужеву доведена до степени белого каления.
Шуваловы заодно с л'Опиталем. Дело идет о том, чтобы пробудить императрицу от летаргического сна и побудить ее принять решительные меры против Бестужева. Елизавете начинают доказывать со всех сторон, что как в Версале, так и в Вене известно, что Бестужев подкуплен английским королем, называют даже точную цифру: двенадцать тысяч дукатов в год. Ей говорят, что Бестужев доставлял Апраксину письма Екатерины, называют даже людей, якобы видевших эти письма.
Чувство чести императрицы, которая истощила свою казну и пожертвовала своими солдатами для того, чтобы выполнить союзнические обязательства, чрезвычайно задето при мысли о том, что ее союзники чувствуют себя обиженными вследствие продажности ее генералов и министров и в результате изменнических махинаций великокняжеского двора. Александр Шувалов командируется в Нарву для личного допроса Апраксина. Апраксин клянется, что Екатерина никогда не пыталась склонить его к каким-нибудь поступкам, идущим вразрез с волей императрицы, но должен признать, что получал от нее письма и выдает эти письма. Они вполне безобидного содержания, но так или иначе, а великая княгиня, которой строжайше воспрещено вести какую бы то ни было политическую корреспонденцию, нарушила этот запрет, и Бестужев ей в том содействовал. Если нашлись два письма невинного содержания, то разве не могли быть написаны еще и другие, более опасные, которые уничтожены или спрятаны? И почему Екатерина вообще вмешивается не в свои дела?
Подозрительность старой самодержицы возбуждена, и ей не дают улечься. Разве великокняжеский двор не поступает уже давно только так, как ему хочется, разве он не издевается над всеми приказами императрицы? Разве Понятовский не остается в Петербурге вопреки ясно выраженному пожеланию Елизаветы, только потому, что этого хочет Екатерина, которой Бестужев подчиняется охотнее, чем своей государыне? Разве Гольштинский министр Штамке не получил польского ордена Белого Орла без согласия Елизаветы, но по желанию Петра и при содействии Бестужева? Разве все не толпятся при великокняжеском дворе, не курят фимиама будущим повелителям и не пренебрегают ее величеством?
Пока все это носит характер интриги против Бестужева, смешанной с поклепами на великокняжеский двор. Но в один прекрасный день является к Елизавете Петр, просит у нее прощения за свое дурное поведение и утверждает, что его советчиком был Бестужев. Теперь дело принимает другой оборот: Петр втянут в заговор, острие которого только косвенно направлено против канцлера.
Истинной целью является Екатерина. Все ее враги объединились, чтобы предупредить борьбу между обоими супругами, чтобы поскорее, пока еще не слишком поздно, пока Елизавета еще жива и Екатерина лишена возможности апеллировать к симпатиям общества, наложить на нее клеймо предательницы и устранить ее навсегда из политической жизни. Елизавету убеждают, что ей достаточно арестовать Бестужева и произвести обыск в его бумагах, чтобы найти документы, которые докажут наличность сговора между ним и Екатериной и по вопросу о престоле-наследовании.
При таком дворе, где столько же шпионов, сколько персон в наличном составе, ничто не остается тайной. Подобно тому, как враги Бестужева пронюхали об его планах на будущее, так и он получил сведения о направленной против него интриге. Он притворяется больным, принимает посетителей в халате и небритым, корчит гримасы, словно от сильной боли, и когда получает приглашение пожаловать 8 января на конференцию, отговаривается нездоровьем. Но Елизавета воспринимает это как простое неповиновение, приказывает ему непременно явиться и при самом входе в зал конференции его арестовывают.
Это происходит в Зимнем дворце в позднее послеобеденное время. Хотя Екатерина и живет в том же дворце, она еще вечером не знает ничего об аресте Бестужева. Только на следующее утро, в то время как она совершает свой туалет, Владислава передает записку от Понятовского. "Бестужев вчера арестован и лишен всех должностей и званий. Ваш ювелир Бернарди, Елагин и Адауров также арестованы".
Это страшная новость. Чем дольше Екатерина размышляет и обдумывает возможные последствия, тем беспросветнее и ужаснее кажется ей ее положение. Сам по себе арест Бестужева означает победу ее врагов, а то, что им не хватает до полного торжества, они могут теперь спокойно разыскать. Мигающие глазки Шувалова конечно же найдут в письменном столе Бестужева все необходимое: все компрометирующие письма, написанные рукой Екатерины, обнаружат ее аргументы в пользу оставления Понятовского в России, ее отношения к Вильямсу, ее взгляды на Елизавету и великого князя и прежде всего проект насчет престолонаследия. Если все это выйдет наружу - а как это может укрыться от великого инквизитора/ - тогда прощай не только мечта о русской короне, но, пожалуй, и свобода, а может быть, даже и жизнь. И в этом ужаснейшем положении у нее нет Бестужева, который мог бы ее поддержать.
В этот момент крайней опасности она обнаруживает все превосходство своего ума и характера. Вечером назначено венчание ее друга Льва Нарышкина. Она наряжается, идет в церковь, на ужин, на бал. Ни одна душа не говорит о происшедших арестах, никто о них как будто не знает, только великий князь вызывающе весел и демонстративно держится подальше от своей супруги: он надеется на ее изгнание и на возможность вступить в брак с Воронцовой. Екатерина с веселым лицом переходит от одного гостя к другому, болтает, смеется, по-видимому, ничего не подозревает. Подле князя Трубецкого, которому вместе с Шуваловым поручено производство дознания по делу Бестужева, она останавливается, громко восхищается красивыми лентами его маршальского жезла и шепотом добавляет:
- Что я слышу? Что это происходит? Чего у вас больше - преступников или преступлений?
Престарелый князь, застигнутый врасплох, бормочет:
- Мы сделали то, что нам было приказано. Бестужев арестован, и теперь мы ищем основания для его ареста.
Екатерина не сомневается, что эти основания будут найдены, но тем не менее остается до конца на балу, и никто не замечает мучительной тревоги, кроющейся за ее светлой улыбкой. Только на следующее утро она получает записочку от Бестужева: "Не беспокойтесь, я улучил время, чтобы сжечь все". Это большое утешение. Самые существенные улики уничтожены, теперь остается только выжидать, посмотреть, какую выгоду сумеют извлечь ее враги из того, что осталось, - из ее переписки с Апраксиным и ее отношений к Понятовскому.
Вокруг великой княгини становится все более пусто. Никто не смеет навещать ее; те люди, которые еще вчера видели в ней будущую повелительницу, видят в ней сегодня заподозренную, а завтра, может быть, увидят в ней и заклейменную. Сама она не ищет ни с кем встречи из опасения завлечь своих друзей в беду и, возможно, из боязни натолкнуться на обидный отказ.
И при дворе старается она ни к кому не приближаться; да и никто и не ищет ее близости. "Престиж великой княгини значительно понизился", - доносит л'Опиталь в Париж. Аналогичная депеша отправляется французскому резиденту в Гамбург и попадает на глаза княгине Цербстской. Та впервые в жизни пишет дочери действительно сердечное, теплое письмо, заклинает ее униженно пасть к ногам Елизаветы и вымолить ее прощение.
Как раз это письмо не попадает в руки Екатерины. Она, впрочем, и не вняла бы совету матери. Не гордость удерживает ее от того, чтобы просить прощения у Елизаветы, а правильное понимание того, что подобное поведение было бы равнозначно признанию своей вины. Она сделала много такого, что должно было обозлить Елизавету, но не совершила ни одного поступка, который повредил бы интересам России. Ее любовь к России - искренняя, и в этом отношении она не чувствует за собой ни малейшей вины, она твердо убеждена, что Бестужев и она - подлинные патриоты и что, не считая придворной камарильи, весь народ на ее стороне.
У Екатерины есть камердинер по имени Шкурин. Во времена Чоглоковой он оказывал последней шпионские услуги. Екатерина как-то изобличила его и отвесила ему звонкую пощечину. Этот русский метод воздействия возымел чудотворное влияние: с того дня Шкурин ее преданнейший и вернейший слуга... На одного из его друзей возложена охрана Бернарди, а кроме того, он знаком с одним музыкантом, состоящим на службе у Бестужева, которому разрешено посещать дом арестованного канцлера. При помощи Шкурина и его приятелей Екатерина вступает в переписку с арестованными и предупреждает таким образом величайшую опасность: возможность их противоречивых показаний. На глазах у Шкурина она сжигает все свои бумаги, даже свою приходно-расходную книжку и то маленькое сочинение "Портрет пятнадцатилетнего философа", которое написала в свое время по инициативе Гюлленборга.
Вскоре ее положение еще ухудшается: музыкант, о котором упоминалось выше, арестован и при нем нашли записку Понятовского на имя Бестужева. Записка совершено невинного содержания, но она адресована как-никак государственному преступнику. Министерство категорически требует от польского короля отозвать Понятовского. Екатерина совершенно бессильна. Последний исход - обратиться к Петру с просьбой о его заступничестве - тоже недоступен: Петр с момента ареста Бестужева не говорит ей ни слова, ни заходит к ней в комнату, не обращается к ней ни за какими советами, как это делал бывало. Он немедленно перешел на сторону ее врагов.
Воронцов теперь стал канцлером, он уже предвкушает, как Екатерину отправят в изгнание, а его племянница займет подле Петра место на российском троне. Эта перспектива, правда, не по вкусу Шуваловым, которые не хотят допустить никого до столь привилегированного положения. Шуваловы мечтают выслать после смерти Елизаветы всю великокняжескую семью (в том числе и малолетнего Павла), в Гольштинию, освободив из Шлиссель-буржской крепости Иоанна, возвести его на престол и в качестве его освободителей сделаться хозяевами России. Новые люди, вставшие у власти, согласны друг с другом не во всех деталях, но в одном пункте между ними разногласий не имеется: роль Екатерины кончена. Все скрывавшие доселе перед нею свои враждебные замыслы теперь открыто выказывают ей свое презрение.
28 февраля Понятовский просит Екатерину приехать в придворный театр. Он не только сам желает повидать еще раз свою возлюбленную хоть издали, но хочет, чтобы и другие ее видели и чтобы слухи о том, что она в опале или сослана, умолкли. Она заказывает на вечер коляску. Вскоре появляется Александр Шувалов и сообщает, что ее намерение отправиться в театр не нравится великому князю. Она понимает причину: если она поедет в театр, то ее должны будут сопровождать фрейлины, и Петр потеряет, таким образом, возможность поужинать с Воронцовой.
В последнее время, когда она не показывалась в свете, она охотно предоставляла Петру эту возможность, но сегодня ей необходимо во что бы то ни стало быть в театре. Она настаивает на своем, а Петр на своем. Он даже прибегает в ее комнату, устраивает ей сцену, они говорят резкости, но ни один не может переубедить другого. Перед самым началом представления Екатерина справляется у Шувалова, поданы ли лошади. Тот докладывает, что великий князь запретил предоставлять в ее распоряжение коляску. Она глубоко обижена, но в глубине души даже довольна случаю излить накопившееся за несколько недель озлобление.
- В таком случае я отправлюсь пешком, - говорит она, - а если моим фрейлинам и кавалерам запретят меня сопровождать, то отправлюсь одна. А кроме того, я немедленно обращусь с письменной жалобой к императрице.
Шувалов нервно мигает глазами, как обычно, и спрашивает:
- Что вы изволите написать ее величеству?
- Я напишу ей, как со мною обращаются. Я напишу ей, что вы содействуете встречам великого князя с моими фрейлинами и с этой целью хотите помешать мне отправиться в театр, где я могла бы иметь счастье видеть ее величество. Кроме того, я попрошу императрицу отослать меня к моей матери. Мне надоело сидеть одной и покину той у себя в комнате и повергать в несчастье каждого, кто ко мне приближается. Все это я напишу императрице, и посмотрим, хватит ли у вас мужества не передать ей мое письмо.
Шувалов, подобно большинству людей, видел Екатерину до сих пор только добродушно и кротко настроенной. Ее взрыв гнева производит на него большое впечатление, и он молча удаляется. Екатерина немедленно садится писать письмо императрице на русском языке. Письмо это отнюдь не в том высокомерном тоне, как она пригрозила Шувалову, она, наоборот, старается подыскивать возможно более трогательные и нежные выражения. Она благодарит Елизавету за все оказанные ею благодеяния, скорбит о том, что утратила ее благоволение и просит разрешить ей, ввиду своего расстроенного здоровья, вернуться к матери. Ни одной из тех жалоб, о которых она говорила Шувалову! Но достаточно было одной угрозы.
Когда она посылает за Шуваловым, он появляется с извещением о том, что лошади поданы. Она вручает ему письмо и говорит, что освобождает от исполнения обязанностей всех тех фрейлин, которым не хотят ее сопровождать. Когда она проходит через вестибюль, в котором Петр играет, как обычно, в карты с Шуваловым, последний встает, чего до сих пор никогда не делал. Он отвешивает ей низкий поклон, и Екатерина отвечает низким реверансом. По ее возвращении из театра Шувалов сообщает, что императрица желает лично с ней переговорить.
Это как раз то, чего она добивалась.
Но ей приходится долго дожидаться этого разговора. День за днем, неделя за неделей проходят, а Елизавета не дает о себе знать. Тем временем - и Екатерине это известно - ее недруги стараются изо всех сил раздобыть какую-нибудь явную против нее улику. Бестужева допрашивают ежедневно, все бумаги его перерыты - никакого результата. Он до своего ареста навел полный порядок, у него не находят ни одной строчки, писанной Екатериной. А из его показаний явствует, что он, несмотря на все, верит в ее, а следовательно - и свое будущее. Он не выдает ее ни словом.
Екатерине неизвестно ничего о результатах дознания. Она знает только, что от мигающих глаз "великого инквизитора" не укроется ни один уголок, ни одна щелка в доме Бестужева. Признаки царской немилости множатся с каждым днем, лица придворных становятся все холоднее. В один прекрасный день арестовывают Владиславу. Когда Шувалов доводит это до сведения Екатерины, она разражается слезами. Своим фрейлинам она говорит - и просит всем это передать, - что если к ней приставят на место Владиславы какую-нибудь неприятную особу, то пусть та заранее знает, что с нею будут обращаться самым дурным образом, пусть даже готовится к побоям. Это все говорится на языке беспомощности, униженности, подавленности: ее стальные нервы действительно подорваны этими неделями выжидания, упорным молчанием Елизаветы, необычайным, дышащим враждебностью одиночеством.
Однажды ночью, между двумя и тремя часами, она зовет камеристку' и умирающим голосом сообщает, что чувствует себя ужасно плохо и просит прислать исповедника. Вместо исповедника появляется сначала Шувалов, а затем два врача, которые щупают пульс, качают головами и предлагают, как обычно, пустить кровь.
- Тело мое не нуждается больше в помощи, - шепчет она, - но душа моя в опасности.
В конце концов ей не могут отказать в духовнике и посылают за ним. Священник не глуп, он быстро соображает в чем дело, он настроен благожелательно, как и все духовенство, и после двухчасовой беседы, на протяжении которой мало говорится о спасении ее души, обещает сейчас же замолвить перед императрицей словечко в пользу ее несчастной племянницы.
Тем временем настало утро, то есть тот момент, когда императрица ложится спать. Священнику приходится подождать, пока ее величество встанет от своего беспокойного сна, чтобы сказать ей, что великая княгиня несомненно помрет с горя и тоски, если государыня не найдет способа ее утешить. Такому призыву Елизавета не в силах противостоять: вечером она велит передать Екатерине, что еще наступающей ночью пригласит ее к себе.
В десять часов вечера Екатерина принаряжается, затем ложится в платье на диван и спит до тех пор, пока не является Шувалов, чтобы отвести ее к императрице. Как это она не разгуливает беспокойно из угла в угол, не обдумывает всего, что надо будет сказать, о чем ее смогут спросить, не обсуждает своей защитительной речи, не подыскивает эффектных слов? Ее спокойствие после нервного кризиса и перед решительным разговором удивительно. Ее обвинители и судьи волнуются больше, чем она. В то время как она спит, Елизавета делает всевозможные приготовления, расставляет в своей комнате ширмы и прячет за ними Шувалова, велит принести письма Апраксина (единственный обвинительный материал) и кладет их в свой золотой умывальник. Великий князь жаждет давать показания против своей жены, опасается оставить ее с глазу на глаз с Елизаветой, с нетерпением дожидается на пороге своей комнаты ее появления, чтобы войти одновременно с нею к императрице.
Отчего они все боятся этой одинокой, беспомощной Екатерины? Они опасаются того, о чем свидетельствует ее спокойный сон: силы ее личности. Так спят гениальные полководцы накануне решительного сражения, испытанные бретеры накануне дуэли не на жизнь и на смерть.
В половине второго появляется Шувалов и будит спящую. Они идут через ночной дворец - не столь тихий, как обычно в эту пору. Караульные не так безразличны и сонливы, как в другие ночи, в замочные скважины из-за портьер подглядывают любопытные взоры, впиваются в лицо, в поступь великой княгини, шествующей навстречу своей судьбе. Сердце ее теперь бьется тревожно и взволнованно. Но это к лучшему. Она отнюдь не намерена приводить Елизавете холодные аргументы, она не хочет трезвого и бесконечного диспута о правде и справедливости, она хочет растрогать императрицу.
Когда она входит к Елизавете, то застает там Петра. Едва она видит императрицу, как падает к ее ногам и со слезами на глазах умоляет ее еще раз разрешить ей вернуться к себе на родину. Елизавета хочет поднять коленопреклоненную. Ее великий гнев остыл. Как и шесть недель тому назад, мольба Екатерины разрешить ей покинуть навсегда Россию пробуждает в душе императрицы ряд забот, с которыми эта больная женщина не чувствует себя больше в силах справиться.
- Как можете вы желать того, чтоб я вас отослала. Подумайте о том, что у вас есть дети.
- Мои дети в ваших руках, и им не может быть лучше. Я надеюсь, вы их не оставите своим попечением.
- Но какую причину должна я сообщить свету, если отошлю вас?
- Ваше величество просто объяснит, если сочтет это правильным, чем я вызвала вашу немилость и ненависть великого князя.
Лицо Елизаветы становится все озабоченнее: сказать всему свету то, что она во что бы то ни стало хотела от него скрыть!
- А на какие средства станете вы жить у ваших родственников?
- На те же средства, на которые жила до того, как вы оказали мне великую честь, пригласив меня сюда.
- Ваша матушка покинула свою страну и уехала в Париж.
- Я знаю это. Моя мать была предана интересам России, и это вызвало против нее гнев прусского короля.
Этот аргумент неопровержим. Елизавета снова приглашает Екатерину подняться с колен и задумчиво ходит взад и вперед по комнате. Екатерина уже понимает, что ее не отошлют. Но о чем думает Елизавета, шагая из одного угла огромной комнаты в другой? Внезапно она снова обращается к Екатерине.
- Господь свидетель тому, как много слез я пролила, когда вы заболели по приезде в Россию, и если бы я вас не любила, то не оставила бы вас здесь.
Это не слова, продиктованные гневом, не речь обвинителя. Почему Елизавета вспоминает как раз о тех часах, когда тревожилась за Екатерину, дрожала за ее жизнь? Еще раз, после нескольких лет вражды, в момент, когда над головой Екатерины нависли тучи черных подозрений, изначальная, искренняя и нерушимая любовь к ней Елизаветы прорывается сквозь накопившуюся злобу императрицы против непослушной, сквозь ненависть стареющей женщины к молодой, сквозь те железные кольца, которыми она, как ей кажется, оковала свою душу. Тщетно роется она в своей памяти в поисках тех мрачных возводимых на Екатерину обвинений, которыми ее пичкают окружающие на протяжении месяцев. То, что ей удается извлечь, не может противостоять ясному взору Екатерины.
- Вы необычайно горды. Вы думаете, что нет никого умнее вас.
- Если б я это думала, то настоящее мое положение доказало бы, как жестоко я ошибалась.
Во время этого разговора великий князь перешептывается с Александром Шуваловым. Екатерина прислушивается краем уха к этому шепоту и улавливает слова:
- Она ужасно злая и упрямая.
Екатерина хочет объясниться с Петром в присутствии императрицы. Она оборачивается к нему и говорит:
- Если вы говорите обо мне, то могу заявить с величайшим удовольствием в присутствии ее величества, что я зла по отношению к тем, кто дает вам дурные советы, и что я стала упрямой с тех пор, как убедилась в том, что мое старание угодить вам вызвало в вас только ненависть ко мне.
Петр обращается к Елизавете:
- Ваше величество, извольте убедиться из ее слов, на сколько она злой человек.
Но Елизавета поглощена собственными мыслями. Какой же это зуб она имела против Екатерины? Почему это все ее друзья советовали ей возможно строже допросить великую княгиню?
- Вы вмешиваетесь в дела, которые вас абсолютно не касаются. Как это вы, к примеру, могли осмелиться отдавать приказания генералу Апраксину?
- Я? Мне никогда и в голову не приходило отдавать ему приказания.
- Как? Вы отрекаетесь от того, что писали ему? Ваши письма лежат здесь, в этом умывальнике. Ведь вам запрещено было писать?
- Это правда, я нарушила запрет, а потому и прошу о прощении. Но так как мои письма здесь, то ваше величество, прочтя их, смогут убедиться, что я никогда никаких приказаний не давала, а только просила об исполнении приказов вашего величества.
- Бестужев утверждает, что было еще много других писем.
- Если Бестужев это утверждает, то он лжет.
- Ладно, если он возводит на вас поклеп, то я велю его пытать.
- Ваше величество вольны поступать так, как вам заблагорассудится. Я могу лишь повторить, что написала только эти два письма.
Силы Елизаветы подходят к концу. У нее нет никаких улик против Екатерины. Ее советники наговорили ей, что Екатерина и Бестужев государственные изменники и что она, в интересах сохранения своего европейского престижа, обязана расследовать это дело во всех мельчайших подробностях. Но это расследование ни к чему не приводит. Екатерина стоит перед нею спокойно, в сознании своей силы и правоты - воплощение образа оскорбленной невинности. А может быть, она все же согрешила, изменила, предала - кто знает? Елизавета слишком утомлена, слишком слаба, она неровня этой здоровой, выспавшейся женщине, этому спокойному ясному уму.
Тем временем взбешенный великий князь огрызается на свою супругу. Он готов перемыть все их семейное грязное белье. Все это не ново для Елизаветы. Она знает, что Екатерина не ангел, но уже примирилась с тем, что великокняжеский двор не рассадник добродетели. И когда Екатерина спокойно, с чувством меры и достоинства отвечает на все обидные обвинения, Елизавета, которая и сама далеко не ангел, чувствует, что ее невольно тянет к этой с таким достоинством держащей себя женщине, к этому исполненному силы и благородства существу. Голос раздраженного Петра визглив, режет ей уши. Петр дурак - он никогда не понимает, в чем главная суть. Елизавета не так умна, как Екатерина, но обладает здоровым инстинктом и в решительные моменты всегда понимает, где надо поставить точку. Она внезапно подходит совсем близко к Екатерине и шепчет ей:
- Я многое бы еще могла сказать, но я не хочу здесь говорить, чтобы не вызвать еще большего раздора между вами обоими.
Екатерина понимает. В ней тоже рассеивается накопившееся за столько недель чувство горькой обиды, она охотно забывает, что пришла сюда в качестве обвиненной, и она шепчет взволнованным голосом:
- Я тоже не могу теперь высказаться, хотя и ощущаю настоятельное желание излить перед вами свое сердце и раскрыть свою душу.
В глазах обеих женщин искренние слезы. Что в конце концов произошло? От обвинений Воронцовых и Шуваловых ничего как будто не осталось...
На следующий день всякий желающий может услышать из уст Елизаветы, что ее племянник олух, а Екатерина очень умная женщина.
Несколько дней спустя императрица снова приглашает Екатерину к себе, но об этом состоявшемся между ними разговоре сведений не имеется. Мемуары Екатерины обрываются на том моменте, как она вошла в покои Елизаветы, в которых на этот раз уже никто не был спрятан за Фирмами и где вообще не было никого постороннего.
Но сохранилось еще одно письмо, написанное Екатериной Елизавете на другой день после этого разговора, непосредственно перед отъездом в Ораниенбаум: "Когда я вспоминаю о милостивых словах, которые я удостоилась услышать из благословенных уст вашего величества, то на глазах моих выступают слезы радости".
Об отъезде на родину, об изгнании и опале нет больше и речи. В день рождения Екатерины, 21 апреля, императрица просит передать ей, что пила за ее здоровье. Она разрешает Екатерине раз в неделю приезжать в Петергоф навещать детей. Из ее уст не раздается больше ни одного резкого слова по адресу великой княгини. И все же о настоящей дружбе не может быть и речи.
Под предлогом необходимости проделать курс лечения минеральными водами Екатерина живет в Ораниенбауме очень уединенно, в каком-то отдаленном павильоне. Она не принимает участия в петергофских празднествах, хоть ей и нечего больше опасаться оскорблений. Ее вчерашние враги со всех сторон стараются вновь снискать ее благоволение. Радужные мечты Воронцовой рассеялись, она снова удовлетворяется ролью будущей маркизы Помпадур и жаждет услышать любезное слово из уст великой княгини. Французы напуганы и начинают восстанавливать ущерб, причиненный их неуместными стараниями. Французское и русское правительства принимают решение возместить брату Екатерины, владетельному князю Цербстскому, понесенные им денежные убытки.
Но начатые производством дознания должны быть как-нибудь доведены до конца, хотя уже совершенно ясно, что ни к каким результатам они не приведут. Никто уже, в сущности, и не желает, чтобы они привели к результату. Но раз уж арестовали фельдмаршала и канцлера, то невозможно просто выпустить их, как каких-нибудь бродяг. Судебное следствие по делу Апраксина начинается через год после его ареста. В первый же день с несчастным фельдмаршалом случился удар. Говорят, что это произошло только потому, что он не дослушал до конца фразы судебного следователя:
- Нам не остается в таком случае ничего другого, как...
На этом месте огромный, толстый, апоплексически сложенный Апраксин падает на пол. Он, видимо, опасался, что концом фразы окажутся слова: "подвергнуть вас пытке". В действительности же судебный следователь намерен был закончить свою фразу словами: "...отпустить вас на свободу".
Следствие по делу Бестужева длится целый год и заканчивается признанием его виновным в оскорблении величества. Его лишают званий и должностей и ссылают в одно из его поместий. То обстоятельство, что не решаются конфисковать имущество, доказывает, насколько незначителен был собранный против него обвинительный материал. Так как и он, и Екатерина сожгли все главные документы, то останется навсегда невыясненным, был ли этот приговор слишком суров или слишком мягок.
Остальные арестованные были подвергнуты такому же мягкому наказанию.
* * *
Понятовский, несмотря на то, что официально он отозван, проводит все тревожное для его возлюбленной время в Петербурге, поблизости от нее. Он притворяется больным, проводит целые дни в постели, а по ночам переодевается до неузнаваемости, напяливает на голову белокурый парик и отправляет в Ораниенбаум. Когда караульные его окликают, он отвечает, что идет "музыкант великого князя". Екатерина встречается с ним каждую ночь в отдаленном павильоне.
Давно ли этот юный поляк боялся опасностей и риска, сопряженных с любовью? После трех лет пылкой страсти и пред лицом неизбежной разлуки он решается на самые смелые поступки, чтобы только еще раз повидать свою возлюбленную. Выросло ли его чувство, или Екатерина заразила его своей храбростью, но, во всяком случае, оба они, стоявшие уже раз на краю бездонной пропасти, обнаруживают какое-то невероятное, граничащее с наглостью, мужество.
После того как их любовь взбудоражила всю Европу, привела к падению Бестужева и чуть было не повлекла за собой изгнание Екатерины, случается еще один эпизод, который грозит катастрофой и в конце концов после сравнительно благополучной развязки ускоряет финал Романа.
Однажды ночью, когда Понятовский выходит из павильона для свиданий, его задерживают в темном ораниенбаумском парке трое верховых, хватают, как вора, за шиворот и тащат к великому князю. Петр притворяется, будто думает, что его жизни грозит опасность от этого переодетого незнакомца, а может быть, и впрямь так думает, и Брокдорф громко советует ему не церемониться и тут же убить этого подозрительного типа. Понятовский молчит, как это велят рыцарские традиции польского дворянства. Но именно это-то и выводит Петра из себя. Поведение любовника его супруги ему до того непонятно, что он начинает предполагать, не заговорщик ли этот молчаливый человек. Если бы не настойчивые старания Льва Нарышкина, Понятовский не вышел бы из этой истории живым. В конце концов его передают Александру Шувалову, который считает самым благоразумным отпустить посла польского короля на свободу и не подымать скандала: он уже тоже понял, что с Екатериной лучше жить в мире.
Но окончательно захваченный страстью молодой человек все еще не может решиться уехать. Он старается придумать новый способ, чтобы повидаться со своей возлюбленной, и находит его. Танцуя в Петергофе с Елизаветой Воронцовой, он шепчет ей на ухо: "Вам было бы так легко сделать всех нас счастливыми". Воронцова соображает, что у нее появляется долгожданный случай сделать неприступную великую княгиню ей обязанной, и в ту же ночь приводит Понятовского к Петру.
- Ну, не величайший ли ты дурень, - восклицает Петр, - отчего ты сразу не доверился мне? Если б я знал в чем дело, ты не имел бы всех этих неприятностей.
Понятовский настолько сообразителен, что не жалуется на перенесенные неприятности, а вместо этого начинает восхищаться превосходной дисциплиной гольштинских солдат, несших караул. Это невероятно льстит тщеславию Петра, его высочество приходит в прекрасное настроение, пара бутылок вина еще больше улучшает его. Петру приходит в голову блестящая мысль: он бежит в комнату Екатерины, будит спящую, заставляет ее наскоро накинуть поверх ночной сорочки пеньюар, не дает ей даже времени надеть чулки и туфли и ведет ее чуть ли не босой к Понятовскому и Воронцовой.
- Вот, - восклицает он, - я думаю, что все будут мною довольны!
Больше всех доволен сам Петр. Это для него полнейший триумф, кульминационный пункт его брачной жизни, исполнение его заветных мечтаний. С самого дня своей свадьбы старался он оскорбить достоинство стоящей несравненно выше его супруги двумя способами: тем, что обманывал ее с другими женщинами, и тем, что не возражал, чтобы она сходилась с другими мужчинами. Наконец-то создалась такая ситуация, при которой он, держа под руку свою метрессу, может с усмешкой взирать на Екатерину и ее любовника.
Он в восторге, и сам создает еще несколько раз подобную ситуацию, приглашая Понятовского в Ораниенбаум, где дожидается его в обществе Екатерины и Воронцовой. Когда после ужина вчетвером он заявляет с улыбкой: "Ну-с, дети, я думаю, что вы в нас больше не нуждаетесь!" - и удаляется с довольным видом об руку со своей любовницей, то отнюдь не чувствует себя рогатым мужем, а наоборот - настоящим, полноценным, превосходящим свою жену мужчиной. Его услужливость совершенно искренна, ее источником является не подозрительная доброта, а откровенное презрение к своему браку. Понятовскому не приходится больше прибегать к белокурому парику, ему нечего больше опасаться караульных Петра.
Но именно эта-то ситуация и представляется Екатерине невыносимой. Она готова на самые отчаянные приключения и эскапады, но ее страшит необходимость находиться в абсолютной зависимости от болтливого великого князя и благоволения его ненавистной подруги. Кроме того, она по натуре не цинична, как Петр, а романтична. То, что доставляет удовольствие и радость Петру, - низведение любви к забавной любовной интрижке - оскорбляет ее чувство. Она не в состоянии снести, что Петр видит в Понятовском только Воронцову в образе мужчины. Она считает Понятовского своей единственной большой любовью, не знает другой. Такой же любовью любила бы она Петра, если бы тот был достоин этого чувства, или Салтыкова, если бы тот оставался ей верен.
Но прежде всего она не переносит новой дружбы с Петром, этой низменной дружбы на почве обоюдного прелюбодеяния. С присущим ей прозорливым инстинктом она постигает, что это примирение с мужем представляет большую опасность для ее будущности, чем все происки ее врагов. Великая цель, которую она поставила пред собой, не терпит общности между нею и Петром. Хотя Петр изъявляет готовность написать польскому королю и просить оставить Понятовского в Петербурге, Екатерина предпочитает расстаться со своим возлюбленным, убежденная в том, что их чувство переживет хворую императрицу, а после смерти Елизаветы она, Екатерина, будет иметь достаточно власти, чтобы призвать Понятовского в Россию, когда ей это только заблагорассудится.
Ее переписка с Понятовским исполнена нежности, как переписка между невестой и женихом, и вместе с тем уверенной надежды на скорое окончательное соединение.
Судьба свершается
Приблизительно в это же время - лето 1759 года - воспитание маленького Павла возлагается на новое лицо, графа Никиту Панина.
Когда Елизавете наскучил в свое время ее фаворит Разумовский и она стала присматривать нового любимца, ее взоры упали было на Панина, которому было в ту пору двадцать девять лет. Придворная сплетня гласила, будто Панин даже проник уж было в ванную комнату своей повелительницы, но там как назло задремал и пропустил тот момент, когда Елизавета ожидала его появления. Правда ли это или нет, но факт тот, что Панин упустил случай занять наивысший пост в государстве, и Шуваловы торжествовали. Так как они, однако, опасались, что этому молодому человеку с блестящей внешностью может представиться другой шанс, который он уже надлежащим образом использует, они позаботились о его почетном удалении от двора: он назначается сначала посланником в Копенгаген, а потом в Стокгольм. В обеих этих столицах он поддержал честь России, потому что был настоящим национально настроенным русским человеком с высоким образованием и исполненными благородно-непринужденными манерами. Это был ученик Бестужева.
Теперь Панину сорок два года, он немножко растолстел и стал менее пламенным кавалером, чем когда-то. Шуваловы больше не боятся его и допускают, чтобы он занял пост воспитателя маленького Павла, приводящий его в близкое соприкосновение с Елизаветой. С ее стороны тоже уже нечего опасаться: Елизавета - потухший вулкан.
Панин относится крайне отрицательно к Петру и лелеет план возвести после смерти Елизаветы на трон своего воспитанника Павла. Есть только один человек, с которым он говорит об этом своем плане: это Екатерина. Он ценит ее, потому что ее ценит его друг и учитель Бестужев, и ценит ее тем более, что Бестужев пострадал из-за нее и остался ей верен. Панин отлично разбирается в людях, он знает, что с Екатериной можно безопасно говорить о самых рискованных делах: она сама скрытность. Знает он также, что его план ей не совсем по душе, но все же нравится ей больше, чем воцарение Петра.
- Мне милее быть матерью, чем женой повелителя.
Это правда, но не вся правда: она сама хочет быть повелительницей. Панин не льстец и не лицемер. Екатерине нет надобности заглядывать ему в душу, чтобы понять, что она может рассчитывать на него только до момента свержения Петра. Он сам ей в этом сознается.
Но уже и это имеет для нее большое значение, большее, чем неуклюжие попытки фаворита Ивана Шувалова сблизиться с ней.
Через год после того, как на Панина возложена роль воспитателя Павла, - летом 1760 года - в Петербург приезжает младшая сестра Елизаветы Воронцовой, "маленькая Екатерина", как ее будут именовать впоследствии в противовес Екатерине Великой. Ей теперь всего восемнадцать лет, но она уже три года замужем за князем Дашковым и мать двоих детей. Она получила в сущности такое же воспитание, как и ее толстая простоватая сестра Елизавета, но уже подростком очень увлекалась чтением и преимущественно чтением серьезных книг - по истории и философии.
Когда она в доме своего дяди Воронцова впервые встретилась с Екатериной - ей было тогда пятнадцать лет, - великая княгиня была изумлена знакомством с такой необычайно образованной русской молодой девушкой и отнеслась чрезвычайно любезно к этому столь развитому подростку, разделявшему ее любовь к Вольтеру и Монтескье. Когда Екатерина любезна, ей невозможно противостоять, и она произвела на молодую девушку неизгладимое впечатление. Ни последующий брак, ни двое детей не могут его ослабить. Дашкова грезит о Екатерине, как влюбленная институтка, но как институтка, обладающая хорошим образованием. Она видит в Екатерине идеал философии французских просветителей.
Как только Дашкова приезжает со своим мужем в Петербург, ее сестра и великий князь стараются завлечь ее в свой кружок. Но молодой женщине кружок этот приходится абсолютно не по вкусу. Екатерина же, посещающая каждое воскресенье своих детей в Петергофе, заезжает всегда на обратном пути к Дашковым и забирает молодую княгиню с собой в Ораниенбаум. Обе женщины, одной из которых несколько больше тридцати, а другой несколько меньше двадцати лет, беседуют часами в тихом парке ораниенбаумского дворца и в уединенных покоях Екатерины. Беседы эти ведутся преимущественно на отвлеченные темы: о практическом применении философии, о правах человека, о гуманности, о демократии.
Дашкова утверждает в своих записках с гордостью и, вероятно, совершенно справедливо, что во всей России вряд ли бы нашлась еще третья женщина, способная принять участие в этих разговорах. Дашкова возвращается после них домой с горящими от возбуждения щеками, она сопоставляет в мыслях Россию великого князя Петра - порабощенное солдатское государство, в котором к русскому кнуту присоединяется еще прусский палач, и Россию великой княгини Екатерины - идеальное государство Монтескье, конституционную монархию, в которой воля свободного сознательного народа работает в гармонии с волей мудрой доброй императрицы по пользу общего блага.
Молодая женщина горит благородным огнем и проводит бессонные ночи. Ее разгоряченная фантазия рисует ей самые безумные картины. Может быть, ей предопределено судьбой стать спасительницей ее обожаемой подруги, а заодно России и всего человечества? В России происходило уже немало государственных переворотов, но ни одного такого, который был бы настолько в интересах народного блага, патриотизма, наконец, просто добра, как отстранение Петра и воцарение Екатерины. Неужели же только честолюбивые генералы и своекорыстные авантюристы призваны быть инициаторами государственных переворотов? Почему бы хоть раз в истории России во главе революционного движения не стать женщине, притом женщине, душой и телом преданной благому делу?
До тех пор пока Елизавета жива, Дашкова не может дать своей активности полного хода. Но она не остается совершенно бездеятельной. Положение, занимаемое ее мужем, ее сестрой, ее дядей - канцлером Воронцовым, дает ей возможность разговаривать с ответственными представителями власти, и она разговаривает с ними исключительно на темы, имеющие отношение к ее планам на будущее. Она притворяется совершенно неопытным существом (да ей в ее девятнадцать лет и не приходится особенно притворяться), и ее собеседникам даже и в голову не приходит, что этот неоперившийся цыпленок может представлять собою какую-нибудь опасность. Она без всякого труда разузнает, как относится тот или другой сенатор, тот или другой генерал к Петру и к Екатерине. Не возбуждая в них никакого подозрения, она вербует будущих союзников и соображает в своей умной головке, кому из них какая роль сможет быть предоставлена.
С Екатериной она никогда не говорит на эти темы - та бы этого не позволила. В глазах великой княгини Дашкова только очаровательный ребенок, восторженная любовь которого льстит ее самолюбию, а разговор - увлекает. Она узнает, однако, при случае от этого ребенка сведения, представляющие для нее большой интерес. У Екатерины никогда не было настоящей подруги, ее отношения к Дашковой также не носят, в сущности, характера дружбы между двумя женщинами: Дашкова является для нее только чем-то вроде влюбленной гимназистки, которой она разрешает восторгаться собой, не относясь к ее чувству всерьез.
С некоторых пор сердце Екатерины снова занято. Преемником Понятовского стал молодой гвардейский поручик Григорий Орлов. Орловы не знатного рода. Еще дядя Григория был простым солдатом, принимавшим в свое время участие в стрелецком бунте и помилованным Петром Великим за проявленное им необычайное мужество.
В гвардии служат пять братьев Орловых, пять здоровенных красавцев, любимых товарищами и боготворимых подчиненными. Все они отчаянные смельчаки, веселые парни, безудержны в своих страстях, любители выпить, игроки, женолюбы и фаталисты. Они умеют любить без рассудка и спокойно смотреть в глаза смерти, жадны, но не расчетливы, обладают бешеным темпераментом и минимальным образованием. Подобно котам и тиграм, они охотники прогуливаться на краю бездонных пропастей. Женщины любят таких мужчин, но и более слабых представителей своего пола они очаровывают.
Григорий - второй по старшинству из пяти братьев и самый красивый. "Голова ангела на теле атлета". В битве при Цорндорфе он отличился необычайным хладнокровием: будучи четыре раза ранен, он ни на шаг не отступил от своего поста, за что и был произведен в флигель-адъютанты фельдцейхмейстера Петра Шувалова. Вскоре после этого он похитил возлюбленную своего начальника, красавицу княгиню Куракину. Это была, пожалуй, еще более опасная авантюра, чем битва при Цорндорфе. Но счастье не изменило ему и на этот раз: Шувалов скоропостижно умирает.
Это произошло в Кенигсберге, и высшее начальство сочло более целесообразным перевести юного героя в другое место. Его назначают сопровождать в Петербург графа Шверина, взятого в плен в битве при Цорндорфе. Это не слишком тяжелая служба, скорее формальная обязанность: рыцарское отношение к попавшим в плен врагам всегда было одним из достойнейших национальных русских качеств. Графу Шверину не приходилось жаловаться, с ним обращались как со "знатным иностранцем", он жил в роскошном дворце, уходил и приходил когда заблагорассудится и был даже принят при дворе. Здесь он, как пруссак, разумеется, пользовался особыми симпатиями Петра.
Григорий Орлов имел, таким образом, возможность вести и в Петербурге тот же шальной образ жизни и искушать судьбу. Он это делал преимущественно за карточным столом. Он играет, как и его братья, невероятно азартно и совершенно безрассудно: его карманы то набиты золотом, то абсолютно пусты, его партнерами являются то высокопоставленные офицеры, то бродяги в жалких притонах. Когда он в выигрыше, он бросает деньги пригоршнями, когда он в проигрыше, он делает долги. Его братья поступают точно так же.
Екатерина знакомится с Григорием Орловым как с офицером, сопровождающим графа Шверина. По слухам, она как-то, во время одного из визитов графа в Ораниенбаум, сидела со скучающим видом у окна, и ее взор случайно встретился с пламенным взором прогуливавшегося под окнами Орлова. Мужественная красота молодого офицера произвела на нее неотразимое впечатление, а Орлов не был робким воздыхателем на манер Понятовского и умел использовать представляющиеся ему шансы. В нем было вообще мало схожего с Понятовским, но много общего с Салтыковым и всеми теми мужчинами, которые заменили его впоследствии в сердце и постели Екатерины. Выражаясь банально, это был ее тип.
Не случайно, конечно, все любовники Екатерины, за исключением Понятовского, были люди геркулесова сложения, красивые, крепко сбитые, с широкими плечами и ногами безупречной формы, со страстным темпераментом и не кладезь познаний. Отличительным, бросающимся в глаза качеством всех этих мужчин являлась именно их ярко выраженная мужественность. Трезвая управительница своей славы, она не признает одиночества в постели и избирает себе партнеров, которые удовлетворяют ее исключительно чувственные потребности. Им Екатерина обязана своей репутацией новой Мессалины. Кажущийся контраст между ее духовными и чувственными запросами и склонностями обусловливает грубость и яркость тех красок, которыми размалевана восковая фигура ее посмертной славы в паноптикуме нынешних людей со средним образованием.
Вот уже двести лет этот чудовищный образ распутной царицы щекочет сластолюбивое воображение мещан. Он абсолютно неверен. Екатерина так же нуждалась в любви и нежности, как всякая другая здоровая женщина с совершенно нормальными склонностями. Не любовь к мужской силе, а пронизывающий ее до мозга костей страх мужской слабости является отличительной чертой характера Екатерины. Вся ее юность была омрачена борьбой с хилым, болезненным братом. Ее брак с хилым болезненным мужем являлся повторением, бесконечной модуляцией той же темы.
Все перенесенные ею как женщиной унижения и оскорбления имели своим источником мужскую слабость. Необычайно здоровая, крепкая женская натура может перенести девять лет еженощного презрения, но не может их забыть. Эти ночи оставили неизгладимый след- страх. Опасение того, как бы не повторились подобные унизительные переживания. Стремление к мужской силе есть только выход из тисков мрачного опыта, подсказанный ей ее абсолютно не истерической натурой. Именно потому, что она преисполнена сентиментальных потребностей, ей приходится прибегать к романтическому разукрашиванию своего инстинктивного чувства полового подбора: она доходит до наивного язычески-античного представления о неразрывной связи между телесным и духовным величием, между внешней и внутренней красотой.
С другой стороны, женщина такого положения, как Екатерина, и, главное, обладающая таким умом, возбуждает именно у мужчин, стоящих на высоком уровне духовного развития, известный страх. Она, конечно, вызывает к себе огромный интерес, восхищение, поклонение, дружбу, но вместе с тем и страх, препятствующий развиться любви. В связи с ее необычайно высоким общественным положением этот страх умного мужчины, его опасения насчет возможности соблюсти свое достоинство вдвойне понятны. Понятовский тоже боялся и, вероятно, своевременно сбежал бы, если б Нарышкин в буквальном смысле слова не втолкнул его в комнату Екатерины.
Только мужчины, абсолютно уверенные в своей мощной мужественности и лишенные критерия для расценки других достоинств, умеют видеть женщину в такой женщине. Более того, они видят в ней только и исключительно женщину, почти трогательную, почти смешную женщину, которую даже пурпурная мантия не может уберечь от того, чтобы она не оказалась в решительный момент только похотливой самкой.
Кажущееся противоречие между увлечением Екатерины Вольтером и любовью ее к какому-нибудь Орлову отпадает: здесь вовсе нет противоречия, а есть неизбежная внутренняя связь.
Женщину характеризует не истинный облик ее возлюбленного, а тот облик, который принимает ее любовь. Орлов - ограниченный смельчак, но Екатерина видит в нем "героя прекрасных времен римской республики". Он для нее воплощение естественных функций мужчины: завоеватель и охранитель. Он герой старинной легенды, не знающий, что такое страх. Она ценит его крепкую руку не только за способность обнять ее талию, но и постольку, поскольку рука эта, вместе с руками его братьев, может оказать нужное воздействие на гвардейские полки. Екатерина знает, что могут сделать в России гвардейские полки: они были всегда душой, сердцем и исполнительным комитетом всякой дворцовой революции. Они проложили дорогу к трону и вдове Петра Великого Екатерине I, и Елизавете.
Все время, которое Орлов не с Екатериной, он проводит со своими товарищами по гвардии. Он пьет с ними, играет с ними в кости и карты и вместе с тем развивает пропаганду в пользу Екатерины. Он рисует ее портрет в самых радужных, а ее положение в самых мрачных красках, он изображает ее пламенной русской патриоткой и несчастной жертвой опрусаченного великого князя. Солдаты охотно слушают его, потому что он говорит с ними на их языке. Братья Григория агитируют в том же смысле среди своих товарищей.
Гвардейцы вообще с большим подозрением относятся к будущему правлению Петра: они знают, что он терпеть не может гвардию, называет их "янычарами", бандой цыган, хозяйничающей в столице, считает их совершенно негодящимися для настоящей военной муштровки. В противоположность ему Екатерина, обожающая все русское, всех русских солдат и в особенности гвардию, является светлым образом, на нее возложат они вскоре все свои надежды на будущее. Мало того, к ней влечет их тот пламенный энтузиазм, который испытывают все подлинные монархисты-солдаты по отношению ко всякому монарху, который хоть немного идет навстречу этой прекрасной ребячески-мужественной потребности экстаза.
Григорий Орлов отнюдь не скромный любовник вроде Понятовского; гвардейцы знают, какую роль он играет при великой княгине и воспринимают это как честь для них, как почет, выпадающий на долю их всех.
Обнимая своего дикого, грубого гвардейца офицера, Екатерина обнимает вместе с ним всю полуварварскую Россию, становится через него любимой госпожой всей русской гвардии, обожаемой матушкой, за которую каждый отдельный солдат готов с восторгом и сражаться, и умереть.
Панин, Дашкова и Орлов мало знают друг о друге. Отношения каждого из них к Екатерине идут своим путем. Каждый из них знает другую Екатерину: Панин - умного политика, Дашкова - философа, Орлов - женщину. Дашкова свалилась бы с седьмого неба, если бы узнала, какая связь существует между ее обожаемым идолом и грубым солдатом; Орлов считал бы беседы обеих женщин безумно скучными и, так как не был бы в состоянии понимать их, абсолютно никчемными. Только Панин, как лично ни в чем не заинтересованный, вероятно, снисходительно улыбался бы по поводу обоих способов времяпрепровождения матери будущего царя.
Панин не единственный человек, желающий изменить порядок престолонаследия в пользу маленького Павла. Даже Елизавете, которая ненавидит своего неудачного племянника и страстно любит мальчика, это было бы желательно. Сидя в своих покоях, из которых она теперь почти никогда не выходит из-за мучающих ее сердечных и эпилептических припадков и кровотечений, она узнает, что Петр с нетерпением дожидается ее смерти, и знает, что он дерзкой рукой коснется всего, что ей было свято: ее религии, ее друзей, ее союзных отношений. Но она слишком верующий человек, чтобы решиться нарушить свою присягу, и на пороге смерти боится еще больше, чем когда-либо, актов явного произвола. Она хотела бы, чтобы ее принудил к тому какой-нибудь знак свыше, взрыв национальной воли.
Елизавета пытается даже вызвать такой взрыв. Во время одного из коротких интервалов между болезнями она приказывает, чтобы в придворном театре поставили русскую комедию. С изумлением видит собравшаяся в партере в небольшом количестве публика, что впервые после долгих месяцев императорская ложа освещена. Появляется Елизавета, ведя за руку маленького Павла Петровича. Театр сравнительно пуст. Государыня повелевает впустить в зал всех дежурных гвардейцев. Гвардия помогла ей двадцать лет тому назад завладеть троном, может быть, она поможет ей сегодня передать трон более достойному преемнику?
Солдаты устремляются потоком в театральный зал, почтительно приветствуя свою императрицу. Это в большинстве старые, бородатые люди, сопровождавшие ее некогда на пути к Зимнему дворцу. Елизавета сажает маленького Павла к себе на колени, гладит его кудри, показывает этого ребенка и свою к нему любовь этим легко возбудимым, легко воодушевляющимся солдатам, которых так нетрудно растрогать. Пусть бы теперь кто-нибудь закричал: "Да здравствует царевич Павел Петрович!", и вся эта своеобразная аудитория, несомненно, поддержала бы этот крик, получилась бы национальная манифестация, волеизъявление народа, которому можно бы с чистой совестью подчиниться...
Но никто не кричит... Исполинские бородачи-солдаты рассматривают с приветливой улыбкой празднично разодетого царственного ребенка, он нравится им, трогает их - но не воодушевляет их.
С грустью возвращается Елизавета в свои покои. Провидение не заговорило, воля Провидения выше ее воли, необходимо этому покориться. Отныне она всецело отдается эгоизму своей болезни и своей религиозности. Она никогда не вела размеренного образа жизни, но уже теперь о каком бы то ни было распределении дня и речи нет.
При каждом внезапном приступе усталости она велит устроить себе постель там, где в настоящее время случайно находится, и горе тому, кто хотя бы по наиважнейшему делу решится нарушить ее тревожный сон. Она молится и постится почти непрерывно, осыпает своих врачей золотом, но не принимает прописываемых ими лекарств, предпочитая всякие волшебные снадобья, рекомендуемые ей то той, то другой из камеристок. На ее левой ноге раскрылась ранка. Елизавета часами не сводит глаз с этой ранки и говорит, что это Божья кара за то, что ее отец, великий Петр, так часто целовал эту красивую ножку.
Ее агония держит всю Европу в напряженном состоянии. Все взоры направлены на эту комнату больной, в которой, в сущности, разыгрывается решительное сражение Семилетней войны. Еще раз пытаются в том заинтересованные побудить умирающую императрицу изменить ее завещание. Людовик XV отправляет длиннейшее собственноручно написанное письмо своему послу Бретейлю. Шуваловы пускаются на последнюю интригу с целью стать герцогами завоеванных восточно-прусских провинций. Панин пытается воздействовать на императрицу в интересах своего воспитанника - Павла. Слишком поздно. Елизавета не занята больше Россией.
Больше всего оснований бояться смерти императрицы имеет Екатерина. Чем дряхлее становится Елизавета, тем настойчивее становится Петр в выдвигании своих планов. Он говорит не только о заключении немедленного мира с Пруссией, но даже о союзе с Фридрихом, о совместной с ним войне против прежних союзников. Он говорит о войне с Данией, у которой хочет отнять кусок Гольштинской земли. По мере приближения того дня, который сделает его самодержцем всероссийским, он все демонстративнее проявляет свою ненависть, свое презрение ко всему русскому. Его поведение до того вызывающе и обещает стать до того возмутительным, что Екатерина понимает: ей остается только один выбор - погибнуть вместе с ним или открыто выступить против него.
Но как раз в настоящий момент она в наименее подходящем для активных выступлений положении - в интересном. На этот раз нет ни малейшей возможности побудить Петра отнестись благосклонно к этому ребенку от Орлова. Значит, необходимо во что бы то ни стало подольше скрывать свою тайну под покровом милостивого кринолина. Даже происхождение маленького Павла грозит, судя по всему, Екатерине опасностью после смерти Елизаветы. Во время своих попоек с приближенными Петр называет теперь свою подругу Воронцову не иначе как Романова. Маленькая Дашкова слышит это случайно и прибегает за несколько дней до смерти императрицы среди ночи во дворец Екатерины, несмотря на то, что сама больна инфлюэнцей, заставляет встревоженную прислугу провести ее к великой княгине и будит ее.
- Я не в состоянии вынести грозящую вам неизвестность, - говорит она, - ради всего святого, доверьтесь мне и скажите, какие меры предосторожности намерены вы принять, чтобы отвратить угрожающую вам опасность.
Екатерина видит красные пятна возбуждения на очаровательном юном личике своей подруги и, прежде чем ответить, велит той улечься к ней в постель, укутывает ее ноги теплым пледом, укрывает ее собственным одеялом и говорит:
- У меня нет никакого плана. Да я и не могу сделать ничего другого, как только надеяться на всемогущего Господа и его помощь.
- В таком случае, - отвечает Дашкова, - ваши друзья должны действовать за вас. У меня хватит и мужества и воодушевления, чтобы воспламенить всех, и никакая жертва не представляется мне для этой цели слишком большой.
- Я заклинаю вас, - отвечает Екатерина, - ради Бога, не делайте ничего такого, что могло бы подвергнуть вас опасности, и верьте мне, что невозможно ничего предпринять. Если с вами случится из-за меня несчастье, я буду себя за это всю жизнь упрекать.
- Я могу только пообещать вам, что не подвергну вас никакой опасности. Если моя беспредельная преданность вам даже приведет меня на эшафот, вас это, во всяком случае, не затронет.
Это чрезвычайно благородный, возвышенный диалог. Он звучит немного напыщенно, немножко театрально, немножко фальшиво. Но в этом разговоре получает формулировку новая программа Екатерины, и программа эта - что тоже входит в ее планы - формулируется не самой Екатериной, другими: "в таком случае за вас должны действовать ваши друзья". Если у Екатерины вопреки ее словам есть какой-нибудь план, то план этот сводится к полной строжайшей пассивности. Но она меньше полагается на Господа, чем на глупые выходки Петра и на пропаганду братьев Орловых. Во всех других отношениях Екатерина сможет найти себе равных, но ее способность превращать других людей в исполнителей ее невысказанной, даже упорно опровергаемой воли доселе никем не превзойдена.
Потрясенная до глубины души тем величием достоинства, с которым Екатерина несет свою печальную участь, покидает Дашкова дворец. В своем волнении она даже не заметила, что ее обожаемая подруга беременна.
Елизавета умирает 25 декабря 1761 года в два часа дня.
Не оправдываются ни опасения Фридриха, ни надежды союзников: ни один голос не раздается против восшествия Петра на престол. Конечно, многие со страхом и недоверием относятся к его предстоящему правлению, но эти многие ни в какой степени не организованы, не имеют вождей, формы, в которую мог бы вылиться их протест, никакого определенного плана. Один думает относительно другого, что "тот что-нибудь предпримет". В Париже и Вене думают, что русская аристократия свергнет Петра, аристократия возлагает надежды на ненависть гвардии к этой "прусской обезьяне". Но гвардия преспокойно дефилирует перед дворцом с криками: "Да здравствует император!" Говорят, будто иные кричали даже: "Слава Богу, что после стольких лет бабьего командования мы наконец имеем царя-мужчину!"
Власть удивительная вещь. Пока Петр был еще великим князем, пока росчерком пера он мог быть отстранен от престола, он казался всем дурнем, болваном, смешным паяцем. На пьедестале трона, с короной на голове, личность Петра начинает отождествляться с облекающей его горностаевой мантией, скипетром и державой, которые он держит в руках. Он царь, и всякий, кто только может, спешит понравиться ему, польстить, послужить и добиться через него тех или иных выгод. Раньше казалось невозможным, чтобы Петр и впрямь мог стать царем, теперь, когда он им стал, кажется совершенно естественным, чтобы он им и дальше оставался.
Петр по существу вовсе не так глуп и не так плох. Такой ярко выраженный его враг, как княгиня Дашкова, должна сознаться, что он обладает известным добродушием, некоторым остроумием, и даже Екатерина пишет в своих мемуарах: "...он в сущности, обладал неплохим сердцем". Более глупые, худшие по характеру монархи, чем он, преспокойно управляли до конца своих дней.
Свое правление Петр начинает с проявления некоторой внешней активности (из желания подражать своему идеалу - Фридриху). Он встает рано утром, прежде всего принимает парад своих солдат, лично разговаривает (ибо знает, что так поступает Фридрих) со своими министрами, с представителями иностранных держав. По сравнению с проявлявшейся Елизаветою в последние годы ее правления леностью и небрежностью уже эта чисто внешняя активность Петра производит освежающее впечатление, вызывает похвалы молодому царю со стороны лиц его окружения.
Он издает множество указов, как чрезвычайно разумных (в тех случаях, когда инициатива принадлежит его тайному секретарю Волкову), так и касающихся совершенно второстепенных вопросов (в этих случаях инициатором указов является лично Петр). В один и тот же день отменяется существование пресловутой тайной канцелярии, этого пугала всех политически заподозренных лиц, и разрешается охотиться на ворон на улицах столицы. Волков, Воронцов и прочие приближенные к Петру лица непосредственно заинтересованы в том, чтобы создать ему известную популярность, и он вначале слушается их советов. Он возвращает из Сибири некоторых именитых ссыльных, как-то: Лестока, Бирона, Миниха. Только друг Екатерины Бестужев остается в ссылке. По совету Волкова сокращаются права и привилегии Шуваловых, разрешается свободная торговля треской, академиям и представителям искусств ассигнуются субсидии. Особенный успех имеет освобождение дворянства от обязанности нести государственную службу: это постановление вызывает такое удовлетворение, что сенат высказывает намерение поставить юному царю памятник.
Дни свои, исполненные безусловно похвальной деятельности, Петр неизменно заканчивает, однако, пиршествами, на которых все собутыльники обязаны по его предписанию быть в праздничных, непременно светлых нарядах. Эти пиршества переходят обычно в дикие попойки, во время которых Петр напивается до потери сознания вместе с Воронцовой. И все это происходит через несколько дней после смерти императрицы, в то время, когда ее тело еще не предано земле.
На протяжении шести недель, проходящих до погребения Елизаветы, ее тело выставлено во дворце, и народ допускается дважды в день во дворец, чтобы проститься с почившей государыней. Сотнями и тысячами стремится простой люд, чтобы взглянуть на покойную, лежащую на роскошном катафалке (обошедшемся около ста тысяч рублей) со статуями, позолоченной резьбой, балдахином из золотой парчи, свисающим до земли горностаевым покрывалом и бесчисленным количеством свечей. И почти всегда эти люди видят подле катафалка коленопреклоненную женщину в глубоком трауре, очевидно, совершенно погруженную в свое горе и молитвы. "Это новая царица", - шепчут они. Целых шесть недель проводит Екатерина ежедневно несколько часов подле мертвой Елизаветы, стоя на коленях, несмотря на свою беременность и несмотря на то, что тело покойной все больше разлагается. Ее глаза опущены долу, но она знает, что глаза входящих устремлены на нее и что сердца этих простых людей преисполняются сочувствия и трогательного волнения при виде ее униженного пиетета.
Иногда к катафалку подходит и Петр. Он ведет себя при этом непринужденно, громко разговаривает, прохаживается по залу взад и вперед, шутит с дамами, делает замечания дежурным придворным по поводу тех или иных погрешностей в их туалетах. В свете торжественно горящих свечей, пред лицом мрачного величия смерти контраст между достойным поведением Екатерины и цинизмом Петра выступает особенно явственно, как в примитивном театре. Да это и есть примитивная сцена для простого народа. Екатерина отлично знает и превосходно играет свою роль. Но Петр абсолютно не умеет притворяться. Это похвально для частного лица, но не для государя, который, если он не намерен управлять при помощи одного насилия, должен уметь понравиться народу.
Петр в глубине души никогда не чувствовал себя способным справиться с огромной задачей управления Россией. Но он не сумел открыто отделаться от этой задачи, и теперь волей-неволей приходится ее выполнять. Он находится приблизительно в том положении, какое испытывает человек, которому снится, что он, не будучи абсолютно к тому подготовлен, попал на сцену цирка и принужден вступить в бой с быком.
Русский трон опирается на две силы: армию и духовенство. Царь является верховным главой обеих сил. Но Петр не понимает ситуации. Он не понимает, что это именно силы, служащие опорой его власти. Он знает только, что он глава этих сил, и думает, что может делать с ними все, что ему заблагорассудится. Армия принадлежит ему. Ну, значит, он может сделать из нее прусскую армию, нарядить ее в короткие двухцветные мундиры прусского образца, муштровать ее на прусский лад. Слыханное ли дело, чтобы после пятилетней победоносной войны с неприятелем армию наряжали во вражеские мундиры и заставляли ее маршировать на манер врага? Все это глубоко оскорбляет русское национальное чувство. Скрежеща зубами, несет солдат свою службу. Недовольство захватывает и высших офицеров, которым вменяется в обязанность, несмотря ни на какие чины, на возраст, на погоду, ежедневно лично присутствовать на учении.
Хотя в момент восшествия Петра на престол казна и совершенно пуста, он начинает готовиться к новой войне - с Данией. Для того чтобы отобрать у последней клочок земли, долженствующий, по его мнению, отойти к Гол-штинии! Откуда достать денег? В марте издается указ, которым намечается будущее отобрание всех церковных иму-ществ. Секуляризация церковных имуществ оказалась не под силу даже Петру Великому. Петр III, несомненно, не мог бы провести эту меру даже в том случае, если бы хоть притворился верующим сыном той церкви, главой которой он считается. Но он даже не дает себе труда притворяться хоть настолько, насколько это необходимо для того, чтобы щадить чувство народа. Он и тут смешивает большое с малым, важное с второстепенным, внешнее с существенным. Издевается над догматами православной веры, ведет себя прямо провокационно в церкви, говорит о необходимости лишить духовенство пышных облачений и заменить их черными рясами немецких пасторов, хочет сбрить священникам бороды, удалить из храмов все иконы, кроме изображений Спасителя и Божией Матери, приказывает закрыть часовни в домах дворян. Он хочет устроить в царском дворце протестантскую часовню. Несколькими указами он хочет перевернуть вверх дном самую консервативную, наиболее верную традициям страну Европы.
В первые дни правления Петра Екатерина появляется каждое утро в его рабочем кабинете. Но ей оказывается там такой недружелюбный прием, ее советы выслушиваются с таким нескрываемым презрением, что она скоро прекращает свои визиты.
Петр требует от всех, чтобы они обращались с его метрессой Воронцовой предупредительнее, чем с его супругой. Однажды вечером он ужинает с Воронцовой и велит позвать графа Хордта, зная, что этот шведский дворянин находится как раз у Екатерины. Хордт, как человек благовоспитанный и смелый, отклоняет приглашение. Через несколько минут Петр появляется лично, красный от гнева и говорит:
- Вас ждут у графини Воронцовой, я требую, чтобы вы не заставляли эту даму дожидаться!
Он говорит теперь совершенно открыто и часто о своем намерении вскоре отделаться от Екатерины, заточить ее в монастырь или отослать обратно в Германию. Все это еще можно бы, на худой конец, объяснить ростом привязанности Петра к Воронцовой. Но если он запрещает ювелиру Понзи выполнять заказы Екатерины или даже не стесняется отдать садовнику распоряжение не приносить ей ее любимых цветов, то эта мелочная коварная ненависть имеет, очевидно, другие причины. Эта ненависть Петра гораздо старше его любви к Воронцовой. Она началась еще двадцать лет тому назад, когда после своего выздоровления от оспы Петр испытал унижение от Екатерины.
На протяжении дальнейших лет за этим унижением последовало еще немало других, в основе которых неизменно лежало превосходство над ним Екатерины. Он всегда знал, что она умнее его, сильнее его, но если прежде сплошь да рядом нуждался в ее превосходстве, то теперь полагает, что наконец достаточно могущественен для того, чтобы отплатить ей за неисчислимые поражения, нанесенные его самолюбию. Но наряду с этим он не перестает ее бояться. Он достаточно силен для того, чтобы грубо отстранить Екатерину, но недостаточно силен для того, чтобы делить с нею власть. Инстинктивно чувствует он, что как только начнет спрашивать у нее совета, управление всеми делами немедленно перейдет в ее руки. Он должен дать ей почувствовать свою власть и хотел бы устранить ее, потому что это для него единственная возможность справиться с непосильной проблемой, заключающейся в том, что хоть он и всемогущий царь, а жена его все же умнее его.
Екатерина молча сносит все его унижения. Со времени кончины Елизаветы она всего лишь два раза появилась в обществе и до сих пор ни словом не обмолвилась о поступках своего мужа. Но терпение Екатерины только кажущееся, навязанное ей ее физическим состоянием.
Когда Дашкова, Панин или кто-либо другой из ее друзей изыскивают средства, чтобы улучшить ее положение, она не может сделать ничего другого, как посоветовать им запастись терпением вместе с нею и дать судьбе время. Для нее лично это время ограничено: она должна родить, а затем уже помышлять о каких бы то ни было мероприятиях. Но как раз ее вынужденная пассивность, ее исполненная достоинства униженность, ее незлобная терпеливость вербуют ей многих друзей.
В конце марта двор переселяется в законченный постройкой Зимний дворец. Петр берет себе главные апартаменты, поселяет Воронцову в комнатах, прилегающих непосредственно к его покоям, и отводит Екатерине помещение в самой отдаленной части дворца. И с этим новым унижением она беспрекословно примиряется: оно ей даже очень кстати. Когда приближаются роды, она, чтобы устранить всякие подозрения, даже принимает участие в некоторых устраиваемых Петром вечеринках, сносит зловоние трубок, шум и гвалт, производимые пьющими, презрительные усмешки Воронцовой и нелепые речи своего супруга.
По непроверенным сведениям Петр якобы все же, и притом в самый критический момент, пронюхал, в чем дело, и поклялся "убить эту чертовку на месте". Но по дороге к покоям Екатерины внимание его было будто бы отвлечено каким-то пожаром, он отправился вместе со своими собутыльниками на место пожарища, а когда вернулся обратно, роды Екатерины якобы уже закончились. Она встретила его одетая, нарумяненная и причесанная, и с негодованием отвергла его бессмысленные подозрения, которых он уже ничем доказать не мог. Самый же пожар был будто бы делом рук ее преданнейшего слуги Шкурина, поджегшего для этой цели свой собственный дом.
Как бы то ни было, а сын Орлова - впоследствии Бобринский - родился 11 апреля, не вызвав никакого скандала. Жена Шкурина немедленно берет его к себе на воспитание. Десять дней спустя - в день, когда ей минуло тридцать три года, - Екатерина принимает многочисленных поздравителей. При этом случае она, впервые с того момента, как стала царицей, высказывается по политическому вопросу. Она заявляет австрийскому посланнику графу Мерси, что новый союз, заключенный с наследственным врагом России, внушает ей полное отвращение. Значение этих слов очевидно. Екатерина дезавуирует всю политику своего супруга, открыто выступает против него и старается снискать благословение своих естественных союзников. Это только несколько слов, произносимых приветливо улыбающейся императрицей при встрече с одним из поздравителей, но в тот же день они становятся известными всему двору, курьеры сообщают о них в Вену и Париж. Дипломатические предположения, надежды, комбинации получили толчок.
Екатерина освободилась от своего бремени. Борьба началась.
Для борьбы необходимы деньги, а денег у Екатерины нет. Она просит графа Бретейля устроить ей заем в сто тысяч рублей, но французский посол, хоть он и желает ей всяческого успеха, не настолько верит в этот успех, чтобы ухватиться за случай оказать будущей императрице услугу от имени Франции. Находится английский купец по имени Вальдтен, который ссужает ей просимую сумму. Но этих денег, конечно, недостаточно. Для большого восстания необходимы не только офицеры и дворяне, которых можно привлечь, апеллируя к их чувствам чести и патриотизма, но и простые солдаты, а Орловы хорошо знают своих солдат: вином на них можно лучше воздействовать, чем ключевой водой. Екатерину не приходится долго в этом убеждать.
Когда она узнает, что освободилось место казначея артиллерийского ведомства, она подает генералу Виллебуа соответственный намек, и на этот ответственный пост назначается двадцатилетний Григорий Орлов. Теперь деньги артиллерийского ведомства идут на смазку солдатских глоток. Под влиянием подносимой в обильном количестве водки языки их развязываются и изливаются в беспрестанных жалобах на царя и славословиях Екатерине. Кто может в деле пропаганды среди простого народа провести грань между искренним и неискренним, искусственным и естественным? Необходима наличность пороха, чтобы его можно было поджечь, - вот все, что можно сказать по этому вопросу. Порох доставил Петр. Орловы же - поджигательный шнур.
Дашкова работает на иной манер и в других кругах. Она продолжает свои визиты ко двору, говорит Петру шутливые колкости, которые он добродушно прощает маленькой сестрице своей возлюбленной, и поддерживает таким образом контакт с находящимися ныне у власти высшими сановниками. Она агитирует среди друзей и товарищей своего мужа, ведет переговоры с поручиками Преображенского полка Пассеком и Бредихиным и с офицерами Измайловского полка братьями Рославлевыми. Она старается воздействовать на гетмана Кирилла Разумовского - брата прежнего фаворита Елизаветы, потому что знает, что этот гетман любим армией и что он любит Екатерину. Но ни ей, ни Орловым не удается вырвать у этого хитрого хохла какое-нибудь положительное обещание. Впоследствии обнаруживается, что на этого заговорщика можно положиться, но он хочет иметь только одного соучастника - саму Екатерину. Больше везет Дашковой у новгородского архиепископа. Этот человек, который пользуется величайшим уважением всего русского духовенства, открыто заявляет, что решился благословить то, что, даст Бог, скоро произойдет.
Панин со свойственной его положению и его флегматическому характеру осторожностью, обхаживает членов сената, нащупывает пути, прислушивается, отмечает. Этот любящий удобства, толстый, интересующийся главным образом своим покоем человек, никогда в жизни не носивший военного мундира и до глубины души ненавидящий все военное, почему-то произведен молодым царем в генералы от инфантерии. Иногда Панин вступает в разговор с Дашковой, и та дает ему понять, что ее желания совпадают с его желаниями. Оба понимают, что речь идет о свержении Петра и переходе престола к Павлу.
Иногда Дашкова беседует и с братьями Орловыми. Она считает этих грубых, необразованных людей, едва умеющих читать и писать, мелкими подчиненными офицерами, обязанными беспрекословно исполнять получаемые от нее приказания. Заговорщики не доверяют друг другу, обманывают друг друга, у них различные воззрения, различные планы, различные конечные цели. Все их приготовления обстоятельны и рассчитаны на продолжительный срок. Привлечь на свою сторону сенат и синод, распропагандировать народ при посредстве духовенства, а солдат личным с ними общением - все это вещи, на которые потребуются годы интенсивной и опасной работы. Заговорщики это знают и убеждены в том, что еще долго придется дожидаться часа успеха.
Но все они упускают из виду одного своего деятельного помощника. Дашкова, Орловы, Панин, гвардейские офицеры, митрополиты работают хорошо, но лучше их всех, вместе взятых, работает на свою погибель сам Петр.
На 10 июня назначено огромное празднество в честь русско-англо-прусского союза. Для этого празднества заказаны в Бельгии скульптуры, изображающие богинь мира, придворный поэт написал специальную драму, и придворный композитор переложил ее на музыку. Гирлянды цветов обвивают золотые щиты с именами Фридриха, Георга и Петра, планируется грандиозный фейерверк, при провозглашении тоста за вечный мир должен загреметь пушечный салют.
Это гигантское празднество мира начинается с той знаменитой трапезы, которой суждено было закончиться так немирно и стать психологическим исходным пунктом великой драмы.
Стол накрыт на пятьсот кувертов. Все высшие русские сановники, все иностранные дипломаты, сливки дворянства и генералитета налицо. Екатерина сидит посередине стола. Петр в конце его, подле прусского посла. По предложению Петра имеют быть провозглашены три тоста: за здоровье царской семьи, за вечный союз между Россией, Англией и Пруссией и за здоровье прусского короля. После того как провозглашен первый тост, Петр отправляет своего адъютанта графа Гудовича к Екатерине, чтобы осведомиться у нее, почему она не встала, когда пили за здоровье царской семьи. Екатерина отвечает, что так как царская семья состоит только из нее, ее супруга и сына, то, по ее мнению, ей не следовало вставать. Гудович передает Петру ответ Екатерины, и император немедленно отправляет его обратно с поручением передать Екатерине, что она "дура", так как иначе знала бы, что к составу царской семьи принадлежат еще оба герцога Гольштинских. Опасаясь, что Гудович, пожалуй, не выполнит данного ему поручения в его грубой форме, Петр, перегибаясь через стол, сам кричит несколько раз во всю глотку жене: "Дура! Дура!"
В одно мгновение в огромном зале воцаряется мертвая тишина. Все присутствующие понимают, что произошло нечто небывалое, непоправимое. Взоры всех устремлены на Екатерину. Она побледнела как смерть, глаза наполнились слезами. Но потом она первая же приходит в себя и просит дежурного камергера графа Строганова, стоящего позади ее стула, рассказать ей поскорее что-нибудь веселое, чтобы перевести ее мысли на другую тему. У Строганова хватает присутствия духа, чтобы завести безобидный разговор, за что, однако, он еще в тот же вечер ссылается в свои поместья.
Пятьсот человек были свидетелями этой безобразной сцены. Пятьсот человек испытали возмущение по поводу несдержанности царя, сострадание к царице и вслед за тем восторг по поводу ее исполненного достоинства поведения. Все упреки, раздававшиеся когда-либо по ее адресу, все мысли насчет Салтыкова и Понятовского исчезают бесследно пред лицом этого акта разнузданной, непозволительной грубости. В одну секунду все симпатии перешли на сторону Екатерины. Такова уж отличительная особенность ее личной судьбы, что унижения служат побудительным толчком к ее росту, к тому, чтобы она стала великой. Совершенно логично поэтому, что это сильнейшее из когда-либо ею испытанных унижений явилось исходным пунктом ее решительной борьбы за власть.
Впоследствии она говорила, что только с этого вечера стала прислушиваться к наущениям врагов Петра. Это, конечно, неправда. Но правда то, что она до этого вечера колебалась, сомневалась и выжидала. В противоположность Петру она испытывает известное почтение к законам или, вернее, уважает почтение к законам, испытываемое другими людьми, и остерегается оскорбить это чувство, опираясь на которое монарх только и может мирно править. Только с того момента, когда Петр открыто, на глазах большого общества, оказался не прав по отношению к ней, она уверовала в свое право устранить его.
Теперь разговоры с Орловым принимают конкретную форму. Возникает план арестовать Петра в его комнате, подобно тому, как поступила в свое время Елизавета с малолетним царем Иоанном. Но Елизавета была дочерью Петра Великого, завещанием матери она была назначена управлять Россией, а Екатерина ни по происхождению, ни в силу какого-либо легального акта не может претендовать на российский престол. Да, кроме того, Петр ведь не младенец.
Проходит два дня беспрестанных празднеств, затем Петр уезжает в Ораниенбаум. Там у него тысяча пятьсот вооруженных гольштинцев. Красавец Григорий Орлов, этот азартный игрок, привыкший ставить все на одну карту, упорно настаивает на немедленном приступе к решительной игре. Он убеждает, что гвардейцы сделают свое дело, справятся с гольштинцами и увлекут за собой прочие полки. Он убежден, что Екатерине достаточно подать знак, чтобы вся Россия поднялась против ненавистного царя...
Но Екатерина не хочет подавать этот знак, она сама ждет знака. Она не суеверна, подобно Елизавете, она не ждет знака свыше, а ждет только такой неизбежной ситуации, которая оправдала бы ее в глазах всего мира. Она знает, что сотни людей, симпатии которых на ее стороне, отвернутся от нее, как только она вздумает выступить с оружием в руках против собственного мужа, против императора, законно взошедшего на престол. Помощь этих сотен ей для намечающегося насильственного переворота и не нужна, но она заглядывает дальше, думает о своем будущем правлении узурпаторши, единственные права которой на престол могут заключаться во всеобщей симпатии. Она не хочет насиловать судьбу, а со сверхъестественной напряженностью воли хочет, чтобы судьба заставила ее действовать.
Четыре дня - с 12 по 16 июня - Екатерина остается одна в Петербурге до своего переезда в Петергоф. Нет никаких сведений о том, что она делала на протяжении этих четырех дней, с кем встречалась. Ни она лично, ни кто-либо из ее созаговорщиков не оставили по этому вопросу никаких записей. С большим вероятием можно предположить, что за эти четыре дня она составила манифест, предназначенный для распространения среди народа в момент переворота, и каким-то способом передала проект этого манифеста графу Кириллу Разумовскому (потому что в решительный момент он оказывается в его руках). Весьма вероятно также, что она прибегла для этой цели к услугам Алексея Орлова, а не Григория Орлова, потому что за последним следят в последнее время полицейские шпионы, правда, следят настолько неловко, что Григорий видит наблюдающего за ним поручика Перфильева насквозь и заставляет его плясать под свою дудку. Достоверно: заговорщики рассчитывают для успеха своего предприятия на поход против Дании, на отсутствие Петра, на всеобщий беспорядок и всеобщее недовольство, которое обнаружится в стране после его отъезда.
Но Петр опять-таки сам неожиданно ускоряет свою судьбу. Нанесенное им Екатерине оскорбление возымело обратное действие, он осрамил не ее, а самого себя, чувствует это и еще больше ненавидит за это свою жену. Самое существование ее, облик ее становятся ему невыносимы. Он уже, так сказать, сослал ее, приказал ей оставаться в Петергофе, в то время как сам живет с Воронцовой в Ораниенбауме, окруженный военными приятелями и штабом красивых придворных дам.
Под влиянием бургундского вина язык его, как обычно, развязывается, и он обещает, что, как только отвяжется от своей ненавистной супруги, то немедленно расторгнет и браки всех прочих придворных и позволит дамам выбрать себе новых мужей по собственному вкусу. Прелестные дамы, нравственные устои которых под влиянием царского примера и ежедневных обильных возлияний не отличаются особой прочностью, с удовольствием внимают этим словам. Но от Ораниенбаума недалеко до Петербурга: то, что говорится там вечером, известно здесь утром, и мужья ораниенбаумских дам, занимающие в Петербурге ответственные посты, сжимают кулаки.
К этим верным слухам присоединяются ложные. Петр устроил в Ораниенбаумском дворце протестантскую часовню для своих голылтинских офицеров, и в Петербурге распространяются слухи, что он сам справлял обедню по лютеранскому обряду.
21 июня в Ораниенбауме происходит большое празднество, на котором должна присутствовать и Екатерина. Вскоре после своего появления она сталкивается с придворным ювелиром Понзи и просит его взять с собою ее орден Св. Екатерины, в котором что-то сломалось. Понзи возражает, что советовал бы государыне ради нее самой отложить это поручение, так как он приехал в Ораниенбаум с целью сдать здесь изготовленный для Воронцовой орден Св. Екатерины, и государь несомненно сочтет за провокацию с ее стороны, если именно сегодня на ней не будет ее ордена.
Орден Св. Екатерины жалуется только членам царской фамилии. Совершенно очевидно, что государь пожалованием этого ордена своей любовнице хочет показать намерение включить ее в ближайшем будущем в состав царской семьи, желание вскоре сочетаться с нею узами брака.
Молча присутствует Екатерина при всех празднествах, при маневрировании крошечного флота на пруду парка, молча, "со скучающим лицом" следит она за любительским спектаклем, во время которого Петр лично играет в оркестре на скрипке. Молча глядит она на то, как Петр сам прикрепляет Воронцовой орден Св. Екатерины.
Но Петр не может снести ее молчания, ее терпеливости. Неужели же нет ничего такого, что вывело бы эту женщину из ее ужасного спокойствия, которое только подчеркивает его неправоту? Ничего такого, что повлекло бы за собой взрыв ее возмущения, вырвало из ее уст резкое слово, растормошило бы ее?
Вечером, когда он уже изрядно выпил, он отдает своему адъютанту Барятинскому приказ арестовать Екатерину. Барятинский, не решающийся ни повиноваться, ни ослушаться, обращается к дяде царя принцу Георгу Гольштинскому. С трудом удается этому старому человеку отговорить своего напившегося до положения риз и неистовствующего от ненависти племянника отказаться от осуществления его намерения. Екатерина спокойно уезжает в Петергоф.
Но уже слишком поздно. Петр произнес решающее слово. Весть о том, что государь собирался арестовать Екатерину, проникает в столицу, доходит до ее сторонников, до гвардии, до солдат. Никто не сомневается в том, что Петр скоро выполнит то, от осуществления чего его с трудом удержали на этот раз. Беспокойство растет и сливается воедино с недовольством по поводу предстоящей войны. На всех улицах собираются группы взволнованных людей, критикующих правительство и лично царя. Полиция старается не прислушиваться к мятежным речам и разгоняет сборища без применения особых, вызывающих внимание мер. Тут и там сходятся недовольные и поругивают власть имущих.
В казармах дело обстоит еще хуже. Простой драгун наивно спрашивает генерала Измайлова, отчего это Петра не свергают с престола. Измайлов посылает его ко всем чертям. Но волнение растет, возбужденные гвардейцы требуют от своего начальства принятия каких-либо мер для охраны царицы. Заговорщики опасаются преждевременного взрыва восстания и стараются успокоить встревоженные умы. Пассек сам произносит "мятежные речи против особы государя", и его случайно подслушивает какой-то сыщик.
30 июня Петр должен выступить во главе войск в поход против Дании. Канун своих именин, вечер 28 июня, он намерен праздновать в Петергофе.
Но вечером 27 июня арестовывают поручика Пассека.
Арест Пассека вызывает в первый момент в кругах заговорщиков немало смятения и отчаяния. Григорий Орлов спешит с этой вестью к Дашковой, у которой в это время находится Панин. Пред лицом непосредственной опасности умолкают личные разногласия по вопросам, касающимся будущего. Пассек арестован, завтра все может быть разоблачено, послезавтра потеряно. Несомненно найдут способ заставить Пассека сознаться, но в этом, вероятно, даже не представляется надобности, так как приверженцы царя и без того, должно быть, знают достаточно, чтобы открыто выступить против заговорщиков. Завтра их всех начнут по очереди арестовывать, рубить им головы, ссылать в Сибирь. Но та, из-за которой все происходит, сердце, голова всего заговора, ей ведь первой суждено погибнуть. Петр уже месяцы изыскивает пути отделаться от Екатерины - теперь путь этот открыт.
Впоследствии Панин и Дашкова будут пространно и обстоятельно спорить о том, кому из них первому пришла в голову блестящая мысль еще в ту же ночь вызвать Екатерину из Петергофа. Для нас это совершенно безразлично. Несомненно то, что во время этого разговора втроем им стало ясно, что все они имеют перед собою только несколько часов свободы и что на протяжении этих нескольких часов необходимо спасти Екатерину.
Пламенная Дашкова, разумеется, хотела бы рискнуть своей жизнью и лично помчаться в Петергоф за своей обожаемой подругой, но, к ее несчастью, заказанное ею на всякий случай для предстоящего восстания мужское платье еще не готово. А намеченная поездка должна обращать на себя возможно меньше внимания, и широкий женский кринолин весьма мало для нее подходит.
Младший брат Григория Орлова Алексей и еще один офицер - поручик Василий Бибиков отправляются незадолго до полуночи в простой коляске в Петергоф.
В то время как коляска медленно - необходимо беречь лошадей для обратной езды - подвигается по направлению к Петергофу, заговорщики осторожно расходятся. Дашкова, расстроенная, взволнованная и разочарованная выпавшей на ее долю пассивной ролью, сидит дома. Панин отправляется в Летний дворец, где находится царевич, ложится в постель, засыпает крепким сном и просыпается только от шума, поднятого открытым восстанием. Орлов отправляется к гетману Разумовскому и сообщает ему, что Пассек арестован и что Алексей поехал в Петергоф за Екатериной. Разумовский выслушивает его молча, не произносит ни слова, но едва лишь Орлов ушел, как он призывает своего адъютанта Тауберта и приказывает ему еще в ту же ночь отпечатать в подвальном помещении типографии Академии Наук манифест о государственном перевороте. Тауберт просит освободить его от этого опасного поручения.
- Вы уже слишком много знаете, - отвечает Разумовский, - теперь дело идет о вашей голове. Делайте то, что вам приказано.
Григорий Орлов спешит в казармы Измайловского полка. Эти казармы распложены на краю города и являются первыми на пути Екатерины из Петергофа. Здесь он натыкается на следящего за ним шпиона Перфильева. Немедленно усаживается он с ним за карточный стол, проигрывает ему три тысячи рублей, не щадит водки на угощение и наконец укладывает к четырем часам утра своего абсолютно пьяного надсмотрщика в постель. Теперь только может он заняться кое-какими приготовлениями к приему Екатерины. Приготовления эти примитивнейшего характера: они сводятся к обещанию бочки водки нескольким десяткам солдат и разговору с полковым священником отцом Алексеем. Но дело теперь не в этом.
Теперь все обстоит именно так, как того хотела Екатерина. Она покоится мирным сном, когда около пяти часов утра в ее двери стучится сама судьба в образе Алексея Орлова. Маленький дворец Монплезир, в котором Екатерина живет в Петергофе, не охраняется. Ее преданная камеристка Шаргородская отпирает хорошо знакомому ей офицеру дверь и без всяких околичностей впускает его. В гардеробной лежит еще роскошное парадное платье, которое Екатерина должна была надеть вечером для празднования кануна именин Петра.
Алексей Орлов лишь наполовину так красив, как его красавцы братья: правая сторона его лица, правый профиль ангельски прекрасен, но левый похож на дьявольскую рожу - во время одной дуэли он получил сабельный удар в левую сторону лица, шрам плохо зажил, и верхняя губа поднята кверху, искажая лицо вечной дьявольской усмешкой. Но это уродство далеко не обескураживает его, оно, наоборот, подзадоривает его к тому, чтобы превосходить мужеством, смелостью, отчаянностью всех братьев, всех вообще офицеров.
Он подходит без дальних церемоний к спящей царице и будит ее.
- Вам пора вставать, - говорит он, - экипаж готов, и в городе тоже все подготовлено.
Екатерина осведомляется, что же произошло.
- Пассек арестован.
Все вышло по ее желанию. Ее друзья действовали без ее просьбы, без ее указаний, но в прямом соответствии с ее намерениями, в результате их действий создалась неустранимая ситуация: один из них арестован, все в опасности. Теперь речь идет не о принятии произвольного решения, не о том, чтобы выступить в качестве бунтовщицы против собственного супруга, против венчанного царя, теперь дело идет о том, чтобы либо обречь себя, своих друзей, всех русских патриотов на верную гибель, либо бороться. Теперь она может в качестве женщины, свободе и жизни которой угрожает опасность, обратиться за помощью к русскому народу - в подобных ситуациях у нее хватает мужества, решительности и ума на десятерых мужчин.
В несколько минут она одета. Она надевает самое простое траурное платье. Так как ее парикмахер приезжает в Петергоф только к семи часам утра, она закалывает волосы несколькими шпильками. В парке тихо, никто еще не проснулся, она идет, никем не замеченная, по влажному от утренней росы гравию к экипажу. С нею только оба молодых офицера и Шаргородская. Орлов усаживается на козлы к кучеру, щелкает кнут, и коляска быстро мчится по проселочной дороге. Серебристый полусвет северной русской ночи сменяется золотым блеском ясного солнечного дня. Им встречаются некоторые повозки, но никто не узнает царицы в этой просто одетой женщине, едущей в незаметной коляске. Ее экипаж еще скромнее того, в котором она приехала двадцать лет тому назад через Пруссию и Померанию в Россию. Ее свита, ее багаж еще более жалкие, у нее нет с собою ничего, кроме надетого на ней платья. Если переворот не удастся, ей останется только, в лучшем случае, бежать, как нищей, в Швецию.
В нескольких верстах от Петербурга они встречают Григория Орлова. Екатерина пересаживается в его экипаж, чтобы на свежих лошадях быстрее добраться до столицы. Около восьми часов утра добираются до окраины города, Измайловских казарм. Здесь останавливаются. Орлов вылезает и направляется в караульное помещение. Екатерина ждет в экипаже. Барабанщик бьет тревогу. Сейчас же вслед за этим на улице появляются несколько десятков солдат и несколько офицеров: солдаты еще непричесаны, наполовину одеты. Екатерина выходит из экипажа, подходит к этой беспорядочной группе и говорит:
- Я пришла просить у вас защиты. Государь отдал распоряжение арестовать меня, он хочет приказать убить меня и моего сына.
Солдаты до сих пор видали Екатерину только издали. О ее личности они имеют то представление, которое соответствует образу, врезавшемуся в их простые солдатские сердца по рассказам о ней их командиров, особенно Орлова. Это образ матушки, женщины, которая с высоты своего трона открывает свое сердце для каждого простого солдата и в особенности любит красу русской армии - гвардейцев. Многие из собравшихся солдат получали в случаях нужды пособия от Орлова от имени Екатерины, и все они чувствуют себя оскорбленными тем предпочтением, которое Петр оказывает иностранным полкам.
Теперь эта женщина, эта любвеобильная государыня-матушка стоит среди них в своем простом черном платье, с едва причесанными волосами, но достаточно красивая для того, чтобы понравиться мужчинам, благородная и мужественная, хотя убийцы уже гонятся за ней по пятам. Преследуемая беспомощная женщина, но царица с головы до пят, женщина, созданная для того, чтобы простые люди любили ее и преклонялись перед ней. Любовь к Екатерине, ненависть к Петру, мужское рыцарское чувство и солдатский задор сливаются воедино.
- Ура, - кричит толпа восторженно. - Да здравствует матушка Екатерина.
Здесь всего несколько десятков солдат, но они полны безграничного воодушевления, целуют руки и ноги Екатерины, край ее платья. В то время как они клянутся защитить ее своим телом от всякого врага, даже от императора, среди них появляется отец Алексей с крестом в руках и в сопровождении полкового командира Кирилла Разумовского. Под открытым небом, на песчаной почве казарменного двора, перед несколькими десятками нечесаных, полуодетых солдат Екатерина провозглашается самодержицей всероссийской. Этим исчерпаны планомерные приготовления Орлова. Все, что происходит дальше, предоставлено двум могущественным факторам: воле народа и случаю.
По ту сторону Фонтанки расположены казармы Семеновского полка. Там рассчитывают встретить то же настроение и большее количество людей. Екатерина снова садится в свою жалкую коляску. Разумовский и Орлов скачут по бокам, отец Алексей выступает вперед с крестом в руках, позади коляски движется беспорядочная толпа возбужденных солдат. Это все еще не торжественная процессия, но она достаточно велика для того, чтобы возбудить всеобщее внимание. Несколько офицеров поскакали вперед и предупредили семеновцев о приближении Екатерины. Она не успевает добраться до Фонтанки, как навстречу ей выбегают толпы семеновцев, тоже частью без шинелей и фуражек, но все вооруженные до зубов, с дикими криками восторга и воодушевления. Их тут же, то есть посреди улицы, приводят к присяге новой государыне, и они присоединяются к измайловцам. Во главе обоих полков, мимо собравшихся горожан, с любопытством взирающих на эту непонятную процессию, медленно подвигается Екатерина по Садовой улице к Невскому проспекту.
В Преображенском полку происходит некоторая заминка. Когда к восьми часам утра туда доходит весть о торжественном въезде Екатерины, некоторые офицеры пытаются восстановить порядок. Петр всегда оказывал известное предпочтение этому полку, в особенности же гренадерам, которыми командует брат его фаворитки, молодой граф Воронцов. Воронцов и майор Воейков обращаются к солдатам с речами, напоминают им о присяге, которую они принесли государю императору Петру III. Преображенцы выступают сомкнутыми рядами навстречу восставшим полкам.
На Невском проспекте обе процессии сталкиваются. Это самый решительный момент восстания. Если дело дойдет до боя, то исход его очень сомнителен, и если бы даже победа оказалась на стороне Екатерины, то, значит, из-за нее пролилась бы кровь и воодушевление было бы омрачено скорбью и страданиями. Но прежде чем вылетает из ствола первая пуля, кто-то в рядах преображенцев - это князь Меньшиков - громко кричит: "Ура! Наша матушка-императрица!" И весь полк, как один человек, подхватывает этот крик, арестует своих офицеров и просит Екатерину простить их за то, что они не сразу к ней присоединились.
Теперь уже весь город на ногах. Люди устремляются из домов на улицу, чтобы посмотреть на это зрелище, смешиваются с солдатами, заражаются общим воодушевлением. Медленно подвигается процессия сквозь сомкнувшуюся толпу, но весть о ней быстро распространяется по всему городу из уст в уста, из дома в дом; везде любопытные, мужчины, женщины и дети, наспех одетые, многие даже не знают, что происходит, но они слышат крики и тоже кричат, слышат возгласы ликования и тоже ликуют, процессия становится все больше, все гуще, все экзальтированнее.
Накопившееся за последние месяцы недовольство, подавленная атмосфера последних дней, когда необходимость какого-то решения висела в воздухе, потребность народа любить и опьяняться разделенной любовью - все это разряжается в порыве энтузиазма, достигающем своей кульминации в тот момент, кода прибывает в полном вооружении стройными рядами конная гвардия во главе со всеми командирами и превосходит своим фанатизмом все прочие полки.
Как это ни странно, но именно солдаты Григория Орлова - гвардейская артиллерия - не сейчас же подчиняются его призыву: они желают знать, каковы распоряжения генерала Виллебуа - по некоторым данным, из ревности Орлов генерала Виллебуа не привлек к заговору. Екатерина, дожидаясь перед казармами, велит позвать генерала. Тот появляется и начинает ей разъяснять, с какими невероятными опасностями сопряжена ее затея.
- Я позвала вас не для того, чтобы выслушивать ваши советы, - говорит Екатерина, - а для того, чтобы узнать, как вы намерены поступить.
- Последовать за вами, - отвечает Виллебуа и склоняет колено. Затем он приносит присягу и вручает Екатерине ключи от арсенала.
Наконец-то - к девяти часам утра - процессия добирается до Казанского собора. Собор битком набит. Сюда же прибывает Панин с малолетним Павлом Петровичем. Второпях позабыли снять с ребенка ночной колпак. Духовенство выходит навстречу Екатерине, священник осеняет ее крестом, и Екатерина принимает присягу как императрица и самодержица всероссийская. Ни маленький заспанный наследник-цесаревич, ни его воспитатель ничего не могут поделать: переворот свершился.
От Казанского собора процессия направляется к Зимнему дворцу. Когда Екатерина выходит из коляски, чтобы войти во дворец, появляется Дашкова. Ей пришлось пройти изрядный путь пешком и с трудом пробиваться через толпу, но в последний момент ее, к ее величайшему удивлению, узнают некоторые офицеры, ее поднимают кверху, передают через головы толпы с рук на руки, пока она не оказывается благополучно на ступеньках дворца, лицом к лицу с Екатериной, и с возгласом "слава Богу" бросается в объятия своей подруги.
После приветствия Дашковой Екатерине приходится выслушать еще бесчисленные поздравления других людей, потому что двери дворца открыты для всех, все могут приветствовать "матушку Екатерину", подобно тому, как им разрешено было прийти проститься с "матушкой Елизаветой". Одновременно с этим среди толпы распространяется отпечатанный ночью манифест.
К полудню к гвардейцам присоединяются первые армейские полки. Теперь на широкой площади перед дворцом собралось более десяти тысяч солдат, они заняли все прилегающие улицы и превращают их в вооруженный лагерь. Весь город на ногах, чтобы почтить новую повелительницу. В одной из боковых улиц показалась похоронная процессия, и в толпе распространяется слух, что Петр III умер. Многие думают поэтому, что дело идет не о государственном перевороте, а о законной смене престолонаследия. Никто не знает, находился ли вообще в замеченном катафалке какой-нибудь покойник, или вся похоронная процессия была измыслена Орловым.
Стоит чрезвычайно жаркая погода, но ни один человек из собравшейся перед дворцом несметной толпы не покидает своего места. Постоянно происходит что-нибудь новое, на что стоит поглядеть, что служит толчком к новому взрыву энтузиазма. В двенадцать часов появляются высшие представители духовенства, почтенные седовласые старцы в полном облачении, они несут Екатерине царские регалии, корону, скипетр и державу. Спокойно и величаво движутся они среди солдат, почтительно уступающих им дорогу. Совершенно иное впечатление производит выдумка фельдцейхмейстера: не получив на то никакого распоряжения, он велит доставить на площадь из цейхгауза в исполинских фургонах старые русские мундиры и раздать их солдатам. С криками безграничного ликования солдаты тут же сбрасывают с себя ненавистные прусские мундиры, топчут ногами прусские шапки и переодеваются в старую форму.
К часу дня двери дворца закрываются для любопытных. Екатерина и сенат совещаются. Самой жгучей проблемой является Петр. Никто не знает, что Петр намерен предпринять, что он может сделать, что делать с ним. На последний вопрос еще, пожалуй, легче всего ответить: необходимо принудить Петра отречься от престола и интернировать его.
Сейчас же после въезда в Зимний дворец Екатерина отдала очень важное распоряжение - заградить Калин-кин мост и не выпускать в этом направлении никого из города. Через Калинкин мост пролегает единственная дорога в Ораниенбаум, и заграждение этого моста имело целью оставить Петра подольше без вестей из столицы. Но после обеда Петр должен будет, согласно уговора, приехать в Петергоф для празднования своих именин, он найдет Петергоф пустым и сообразит, что произошло нечто неладное.
Что он предпримет? Он может направиться в Лифляндию, где находится большая часть русской армии, готовой выступить в поход против Дании и, следовательно, вооруженной до зубов. Эти находящиеся в Лифляндии войска, еще не признавшие Екатерину, являются серьезной опасностью для нового правительства. Не меньшая опасность угрожает столице и со стороны моря, в том случае, если бы Петр решил направиться в Кронштадт, а оттуда двинуться на судах к Петербургу.
Для предупреждения этих двух опасностей принимаются соответствующие меры. В три часа дня отправляется курьер к рижскому генерал-губернатору, тому генералу Брауну, который встретил двадцать лет тому назад на русской границе маленькую Цербстскую принцессу и информировал ее о происходящем при дворе. Теперь он получает манифест о восшествии Екатерины на престол, формулу новой присяги и указ, которым он приглашается не подчиняться никаким распоряжениям, если они не снабжены подписью Екатерины. Екатерина добавляет еще собственноручно, что если бы "бывший император" появился в Лифляндии, его надлежит арестовать и доставить живым или мертвым в Петербург.
В Кронштадт отправляется адмирал Талызин с запиской от Екатерины к коменданту Нуммерсу, в которой тому повелевается выполнять все приказания Талызина.
Приток солдат все продолжается. Верховые гвардейские офицеры поскакали в расположенные в окрестностях Петербурга полки, чтобы агитировать в пользу признания нового правительства. На улицах столицы оживление все растет, к патриотическому воодушевлению вскоре присоединяется алкогольное, потому что Орлов обещал солдатам водку и щедро сдержал свое обещание. Все кабаки открыты, и в них разрешается пить на казенный счет. Представители Австрии и Франции закупили бочки водки и угощают всех приходящих, чтобы подогреть их симпатии к союзу, направленному против Пруссии. Несмотря на это, происходит ^только один эксцесс: арестовывают принца Георга-Людовика Гольштинского, и его дом подвергают разгрому.
В шесть часов появляется первый посланец от Петра - канцлер Воронцов. Он осведомляется у Екатерины, почему она покинула Петергоф, и делает ей упреки по поводу совершенного ею переворота. Екатерина подводит его к окну и, указывая на несметную, охваченную энтузиазмом толпу, говорит:
- Вы видите, я не действую, а только подчиняюсь воле народа.
После этого она спрашивает канцлера, готов ли он присягнуть ей. Ответ Воронцова чрезвычайно умен и свидетельствует о его большой находчивости.
- Принимая во внимание, что я в настоящий момент не могу оказать вашему величеству никакой помощи в военных начинаниях, - говорит он, - и должен казаться вашему величеству, после сделанных мною только что заявлений, подозрительным, а с другой стороны, я не же лаю предпринять никаких мер против вашего величества, я просил бы вас арестовать меня и отдать под надзор преданных вашему величеству лиц.
Этим путем канцлер страхует себя от любого исхода переворота.
Вскоре появляются князь Трубецкой и граф Шувалов. Петр послал их в Петербург, чтобы они образумили гвардейцев и, в случае надобности, убили Екатерину. При виде вооруженной до зубов и охваченной единодушным ликованием столицы они предпочли явиться на поклон к новой царице.
Никогда еще планомерно и тщательно подготовленное восстание не приводило к такой быстрой, легкой и всеобъемлющей победе, как этот дилетантский, просто экспромтом устроенный переворот, в котором, несмотря на отсутствие надлежащей подготовки, каждый участник, словно по распоряжению невидимого режиссера, оказался на своем посту и выполнял свою роль с надлежащим пылом. Весь этот день подобен одному беспрестанно нарастающему модному аккорду, без малейшей дисгармонии, без малейшего фальшивого тона. Екатерина, не потерявшая ни на одно мгновение присутствия духа и не забывшая даже в максимальной суматохе отдавать малейшие распоряжения, находящая для каждого приветливое слово, сама захваченная порывом, охватившим народные массы, находится в зените своего величия. Только одной мелочи не хватает для того, чтобы эта исполинская горячо любимая Россия оказалась перед лицом всего мира ее собственностью, - свержения Петра.
Но этому яркому, сияющему, проникнутому жизнью летнему дню суждено закончиться не простым холодным указом, а зрелищем еще более величавым, еще более героическим, чем ее утренний въезд в город.
В десять часов вечера Екатерина переодевается в мундир князя Голицына (старый мундир Преображенского полка) и объезжает верхом свои войска в знак того, что приняла верховное командование над ними. Во время этого ночного смотра происходит один ничтожный, казалось бы, эпизод, который приобретает, однако, впоследствии огромное значение. Екатерина замечает вдруг, что забыла портупею. Немедленно выбегает из рядов войск молодой офицер и подает ей свою. На протяжении нескольких секунд Екатерина видит перед собой пламенное, молодое, прекрасное мужское лицо, слышит в ответ на свой вопрос неизвестную ей фамилию, и в следующее мгновение смелый юноша снова стоит в рядах своей роты. Но Екатерина никогда не забудет оказанной ей услуги, много лет спустя она вспомнит эту фамилию, прозвучавшую впервые в момент, когда она находилась на высоте счастья, и навсегда свяжет ее со своей личной историей и историей России.
Молодого офицера звали Григорий Потемкин.
В одиннадцать часов вечера четырнадцать тысяч солдат выступают из столицы по направлению к Петергофу, навстречу царю. Екатерина едет верхом впереди войск. Ее солдатская шапка обвита гирляндой из свежих дубовых листьев, ее длинные черные волосы развеваются, колеблемые порывом легкого летнего ветерка. Рядом с нею скачет, тоже верхом, Дашкова, также в мужском военном мундире, худенькая и стройная, как пятнадцатилетний мальчик. Сон и действительность, прошедшее и настоящее, миф и история сплетаются воедино в таинственно-серебристом полусвете этой северной ночи. Из бессознательных глубин раннего детства встает перед Екатериной носящее характер предчувствия воспоминание. То, что она переживает сейчас это воплощение ее первых грез: она сидит верхом на коне, как мужчина, имеет большее значение, чем любой мужчина в стране, и храбро выступает на борьбу с враждебным мужским началом, с мужчиной, который был ее законным господином не в силу своих личных достоинств, а только в силу своего происхождения и пола.
На протяжении тех утренних часов, в течение которых он оказался свергнутым с престола, Петр мирно спал. Отделенный только двумя-тремя часами езды от очага государственного переворота, весь императорский двор, включая и канцлера Воронцова, не имеет ни малейшего представления о событиях, происходящих в столице.
В Ораниенбауме этого двадцать восьмого июня все идет так, как ежедневно. Петр встает довольно поздно, потому что накануне было изрядно выпито, принимает в одиннадцать часов парад своих гольштинцев, садится к столу и незадолго до двух часов весь двор отправляется в Петергоф. В свите государя находятся прусский посол Гольц, престарелый генерал Миних, Воронцов, Шувалов, Трубецкой и около двадцати дам во главе с толстой фавориткой Воронцовой.
Для короткой поездки пользуются "линейкой" - большим экипажем, в котором много мест, в котором пассажиры сидят спиной друг к другу. Это чрезвычайно оживленная и веселая поездка. На государе его прусский мундир, на дамах - пышные туалеты-гала, и они предохраняют свою нежную кожу маленькими зонтиками от палящего июньского солнца.
Впереди линейки скачет флигель-адъютант Гудович. По прибытии в Петергоф Гудович видит бледных смущенных лакеев, расстроенных фрейлин и ни малейших приготовлений к приему его величества.
- Что случилось?
- Государыня исчезла с раннего утра.
- Куда она девалась?
Об этом никто не имеет представления.
Гудович скачет обратно и добирается до царского экипажа в лесу, приблизительно в двухстах метрах от дворца. Неожиданная весть производит на веселое общество приблизительно такое же впечатление, как появление угрожающей градом тучи на крестьянина. Государь не хочет сначала и верить в исчезновение жены. Он просит дам сойти с линейки, мчится к дворцу, бегает там из одной комнаты в другую, раскрывает все шкафы, смотрит под кровати, ищет даже под матрацами и зовет Екатерину. Когда он прекращает наконец свои бесплодные поиски, появляются дамы, идущие пешком через парк.
- Не говорил ли я вам сегодня, - обращается Петр к своей метрессе, - что эта женщина на все способна?
Через несколько минут приходит во дворец запыхавшийся потный человек: это переодетый крестьянином гольштинский солдат, покинувший около десяти часов утра столицу, чтобы оповестить своего господина о происходящих там беспорядках. Он перешел Калинкин мост за несколько минут до того, как тот был загражден.
- Теперь вы видите, как я был прав! - восклицает Петр. - Она на все способна!
Никто не оспаривает его правоты в момент его поражения. Дамы визжат, плачут и возмущаются предательницей-женой. Мужчины совещаются, что предпринять. Беспорядки, бунт недовольных гвардейцев, попытки Екатерины вызвать восстание, все это, конечно, тревожные, неожиданные вести, но это еще не основание для того, чтобы монарх мог усомниться в своем могуществе.
- Отправляйтесь во главе отборной свиты немедленно в Петербург, - советует генерал Миних, - и покажитесь гвардии. Напомните забывшим свой долг о принесенной ими присяге, пообещайте недовольным удовлетворить их претензии. Никто не осмелится прикоснуться к священной особе вашего величества. Припомните, что и Петр Великий в аналогичном положении спас свою корону личным выступлением.
Но Петр Третий не Петр Великий. Совет Миниха ему абсолютно не нравится. Он ни в малейшей степени не верит в силу внушения своей личности. Теперь, в тот момент, когда он должен постоять за себя, выясняется, что он только по воле случая и в силу рождения, но не благодаря внутреннему призванию оказался во главе народа. Ложную гордость последних месяцев с него как рукой сняло, и затаенный глубокий страх перед этим чужим ему народом, страх перед своим положением, которое всегда казалось ему не по плечу, дает о себе знать.
- Я не доверяю императрице, - говорит он, - она способна допустить, чтобы меня оскорбили.
Окружающие чувствуют, что он сам считает свою игру проигранной. Самые юркие изыскивают подходящие поводы для того, чтобы покинуть его. Воронцов отправляется в Петербург, чтобы "разбудить совесть Екатерины". Шувалов хочет "образумить гвардейцев". Трубецкой - чтобы, если понадобится, "велеть убить Екатерину".
Так как Петр не в состоянии принять никакого серьезного решения, то принимает десятки нелепых. Он рассылает ординарцев по всем направлениям, чтобы получить более точные сведения из столицы, рассылает курьеров в разные полки, чтобы отдать им приказание явиться в Петергоф. Отправляет гонца в Кронштадт и приказывает коменданту Нуммерсу доставить морским путем три тысячи солдат в Петергоф.
Четыре писца заняты тем, чтобы, опершись о железную ограду шлюза, записывать все те указы, которые им диктует Петр на протяжении одного часа. Большинство этих указов полны ругательных слов по адресу Екатерины. Тем временем на дорогах расставляют сторожевые посты, имеющие приказ дожидаться вестей из Петербурга. Но никакие вести не приходят. Волнение растет, ведь если бы восстание было подавлено, то государя об этом немедленно известили.
Престарелый Миних снова вмешивается: пусть Петр немедленно отправляется в Кронштадт, где он, несомненно, найдет защиту и, главное, выиграет время. Последуй Петр этому совету, и его личная судьба, и русская история сложились бы, пожалуй, совсем иначе. Если бы он поехал в этот момент - было четыре часа дня - в Кронштадт, то прибыл бы туда раньше адмирала Талызина, был бы встречен там как император, в его руках был бы весь флот, он мог бы вступить в общение с расположенной в Лифляндии армией и выступить против мятежного Петербурга на суше и на воде с подавляющими силами.
Но Петр колеблется. Он не в состоянии принять определенного решения. Он хочет выиграть время, чтобы избегнуть необходимости решиться на что-нибудь, и теряет из-за этого возможность спастись. Он командирует в Кронштадт Девьера и Барятинского, отменяет свое прежнее распоряжение о присылке трех тысяч солдат и приказывает осведомиться у Нуммерса, готов ли город принять его. Одновременно с этим он вызывает из Ораниенбаума своих гольштинцев и велит им захватить с собой пушки.
Оба эти распоряжения имеют только один смысл: они служат отговоркой для того, чтобы бездеятельно прождать еще несколько часов.
В Петергофском парке палящее июньское солнце далеко не так себя дает чувствовать, как в городе. Стоит превосходная, приятная погода. Так как все равно необходимо дожидаться, то все прогуливаются в тени развесистых старых деревьев, шутят с дамами и по наступлении вечера приказывают накрыть к ужину в саду, выпивают, как обычно, немного лишнего. Никакие новые тревожные вести из Петербурга не портят настроения: из Петербурга не приходит вообще никаких вестей. Ни один из разосланных во все стороны гонцов не возвращается.
Как раз в тот момент, когда убирают со стола, появляются гольштинцы. В безупречных мундирах, с ярко начищенными пуговицами маршируют они размашистым прусским шагом и преисполняют сердце Петра старым привычным воодушевлением. Еще раз дано ему судьбой поиграть в свою любимую игру и забыть серьезность положения. Он размещает солдат в парке, обходит близлежащие более возвышенные места и выискивает подходящие позиции для установки пушек. Долгое время никто не решается сказать императору, что нарядные гольштинцы не имеют ни ружейных пуль, ни орудийных снарядов и что монарху вряд ли вообще подобает устраивать баррикады в одном из своих увеселительных дворцов против штурма со стороны собственного народа.
К десяти часам вечера возвращается из Кронштадта Барятинский и докладывает, что город готов к приему его величества. Мужчины, окружающие Петра, которые давно поняли, что всякое сопротивление в Петергофе бессмысленно, и уже считают себя обреченными на гибель, толпятся вокруг императора и в один голос доказывают ему, что никакого другого выбора нет: Кронштадт является единственной и последней возможностью спастись. Одна галера и одна яхта снимаются с якоря и в одиннадцать часов отплывают по направлению к Кронштадту. Теряется опять-таки немало времени, пока все дамы в своих парадных туалетах усаживаются на галеру, пока кухня и винный погреб погружаются на яхту. Но, в сущности, уже все безразлично, потому что вскоре после отбытия из Кронштадта Барятинского туда прибывает адмирал Талызин, вручает Нуммерсу послание Екатерины и находит в лице Нуммерса старого врага гольштинцев. Несмотря на поздний час, созывают весь крепостной гарнизон и приводят его к присяге новой императрице. Так же поступают и с судовыми командами. Затем опускается цепь, преграждающая вход в гавань.
В час ночи императорская галера подходит к Кронштадту и бросает якорь в двадцати метрах от набережной. Караул с бастиона окликает: - Кто идет?
С галеры спускают шлюпку, которая подплывает к бастиону и требует, чтобы открыли вход в гавань. Караул отказывается это сделать. На галере не имеют ни малейшего представления о том, что произошло в Кронштадте с того момента, как Барятинский его покинул, и думают, что заграждение гавани произведено в целях защиты царя от мятежников. Поэтому Петр кричит:
Это я - сам император!
- Никакого императора больше нет! Отваливайте, иначе будем стрелять!
В тот же момент в крепости бьют тревогу. Ясно, что необходимо как можно скорее отплыть на такое расстояние, куда не могли бы долететь ядра крепостных орудий. Матросы гребут изо всех сил, яхта второпях разрубает якорную цепь, и в то время, как начинается бегство, бегство неизвестно куда, с крепостных стен доносится тысячеголосый крик:
- Да здравствует императрица Екатерина Вторая!
Теперь один только Миних, восьмидесятидвухлетний старик, сохраняет достоинство и требует от царя, чтобы тот, несмотря ни на что, боролся с судьбой по-царски. Он советует императору, умоляет его отправиться в Ревель к войскам и говорит:
- Я ручаюсь вам моей старой головой, что самое позднее через шесть недель вся Россия будет снова мирно лежать у ног вашего величества.
Но Петр, который еще вчера во что бы то ни стало хотел выступить походом против Дании, для того чтобы отвоевать маленький клочок Гольштинской земли, не в состоянии вести борьбу за собственное царство, борьбу за гигантскую Россию. Всю жизнь он играл в солдатики, а теперь он, даже не увидев еще ни одного вооруженного врага, капитулирует.
Он распоряжается, чтобы все возвратились в Ораниенбаум и вступили в переговоры с императрицей.
Миних спрашивает его с удивлением, неужели же он не сумеет умереть, если понадобится, во главе своих войск, как мужчина и повелитель. Но Петр и не слушает больше старика. Спустившись в каюту, он положил голову на колени своей возлюбленной и уснул крепким сном.
Галера берет направление на Ораниенбаум. Ночь на воде прохладна, придворные и дамы, ежась от холода, укрываются в каютах. Только старый Миних остается на палубе, устремив взор на звезды. Лишь несколько месяцев тому назад вернулся он из двадцатилетней сибирской ссылки, должно быть, завтра новая императрица опять арестует его в наказание за те советы, которые он давал своему молодому господину. Советы эти ни к чему не привели. Петр не тот человек, который мог бы им последовать. Если бы он был способен на это, то не было бы и надобности их ему давать: ему не пришлось бы бороться за свою корону, потому что потеря ее ему никогда бы и не угрожала.
С неописуемым ликованием выступили солдаты под начальством Екатерины из города. Но через несколько часов общее утомление дает о себе знать. В два часа ночи останавливаются около жалкой корчмы под названием "Красный Кабак", солдаты располагаются лагерем в открытом поле и варят себе похлебку, лошадей расседлывают. Екатерина и Дашкова занимают крохотную комнатку с единственной узенькой кроватью, на которую обе ложатся, не раздеваясь. Но они не в состоянии заснуть и занимаются составлением дальнейших манифестов.
Только авангард, предводительствуемый Алексеем Орловым, отправляется вперед и достигает Петергофа к пяти часам утра, застает его пустым и движется дальше по направлению к Ораниенбауму. По дороге туда они натыкаются на роту голыдтинцев, которые, не имея представления о происшедших переменах, производят свои обычные утренние упражнения с деревянными мушкетами. В несколько минут гусары Орлова опрокидывают гольштинцев, ломают их деревянное оружие и запирают их в сараи и амбары. Затем они скачут дальше, прибывают к шести часам утра в Ораниенбаум и без боя занимают все посты и входы.
Петр, опасаясь за свою жизнь, отдал сейчас же по прибытии в Ораниенбаум распоряжение о том, чтобы не оказывали ни малейшего сопротивления и уничтожили все, носящее характер укрепления.
Он написал также письмо Екатерине и отправил его с вице-канцлером Голицыным навстречу императрице. В этом письме он просит ее простить ему все его прегрешения, обещает исправиться и предлагает ей разделить с ним правление.
Голицын встречает императрицу приблизительно в тот момент, когда Алексей Орлов добирается до Ораниенбаума. Она в пять часов утра уже опять в седле. Не давая на письмо Петра никакого ответа, она тут же приводит Голицына к присяге и забирает его с собой. В десять часов утра она находится уже вместе со всем войском в Петергофе. Прошло всего тридцать шесть часов с того момента, как она уехала отсюда в жалкой наемной коляске.
Прибытие гусаров Орлова в Ораниенбаум удвоило страх Петра. К десяти часам утра он соображает, что Голицын не вернется, и что Екатерина, очевидно, отклонила его предложение. Тогда он отправляет с генералом Измайловым второе письмо, в котором отрекается от престола и просит разрешить ему уехать вместе с Воронцовой в Гольштинию.
Это весьма скромное и, несомненно, искреннее желание. Екатерина слишком знает своего супруга, чтобы не понимать, что он до глубины души рад был бы провести остаток своих дней в качестве герцога Гольштинского, заполняя свое время парадами на казарменном дворе. Она не мстительна, не злопамятна, не жестока, это она доказала в других, психологически гораздо более сложных положениях. В качестве жены, женщины она от всей души предоставила бы смещенному с трона Петру мирно доживать свои дни в Голынтинии, но как императрица она не решается оставить бывшего монарха на произвол неведомой игры политических сил. Елизавета двадцать лет тому назад тоже не осмеливалась отослать брауншвейгскую семью на родину, а ведь Елизавета была дочь Петра Великого! Екатерина также того мнения, что спокойствие и прочность ее престола гарантированы только в том случае, если Петр будет находиться под надлежащей охраной внутри России.
Но для того, чтобы держать Петра под верной охраной, им необходимо прежде всего овладеть. Он как-никак окружен тысячью пятьюстами гольштинцев - с ними, конечно, можно без особого труда справиться, но пришлось бы для этого пролить кровь, а Екатерине хочется осуществить переворот без человеческих жертв. В этом смысле она и отвечает генералу Измайлову.
- Ваше величество, считаете ли вы меня честным человеком? - спрашивает посланец Петра.
Екатерина отвечает утвердительно. - В таком случае я даю вам слово, что если вы меня отпустите, то я лично приведу вам государя сюда, он подпишет все, что вы от него потребуете, и я, таким образом, избавлю страну от гражданской войны.
Измайлов, во всяком случае, не безусловно честен: он, правда, обещает не больше того, что он в состоянии исполнить, но расценивает свою услугу выше, чем она того в действительности стоит. Он отлично знает, что у гольштинцев нет никакого военного снаряжения, что Петр сам воспретил какое бы то ни было сопротивление и находится в таком настроении, что можно рассчитывать на его абсолютную уступчивость. Екатерина не переоценивает генерала, она убеждена в том, что он действительно честно готов предать своего императора, и возлагает на него просимую миссию. Она только отправляет вместе с ним Григория Орлова. А для того чтобы бестолковому Петру не трудно было написать текст своего "добровольного отречения", Екатерина набрасывает его проект, каковой Петр впоследствии в действительности без малейших возражений подписывает.
Подписав отречение, Петр, опять-таки без малейшего протеста, позволяет усадить себя в коляску и отвезти в Петергоф. При нем находятся его адъютант Гудович и Елизавета Воронцова. По обеим сторонам дороги из Ораниенбаума в Петергоф стоят густыми шпалерами солдаты. От пламенного воодушевления вчерашнего дня уже нет и следа. На несчастного, свергнутого и беспомощного царя сыпется со всех сторон град насмешек, и когда он выходит у подъезда петергофского дворца из своей коляски, до него доносятся со всех сторон крики:
- Да здравствует императрица Екатерина Вторая!
Молча вручает Петр дежурному офицеру свою шпагу. Его отводят в те комнаты, которые он занимал, будучи великим князем. Здесь с него снимают Андреевский орден, он должен снять на глазах у зубоскалящих и издевающихся солдат свой мундир, и прежде чем он успевает переодеться в штатское платье, разнузданная плебейская толпа отпускает немало шуточек по адресу лишенного знаков отличия императора. Вскоре после этого появляется Панин, чтобы переговорить обо всем необходимом.
Бывший царь опускается перед воспитателем своего сына на колени, пытается целовать его руки и плачет как дитя. Елизавета Воронцова тоже падает Панину в ноги и умоляет, чтобы ее оставили с ее возлюбленным. Этим выраженным ею желанием разделить участь несчастного Петра она искупает многие свои прежние вины и изобличает во лжи тех, кто утверждал, будто ее склонность к Петру объяснялась одним честолюбием. Но ее просьбу не исполняют.
"Петр просил меня оставить ему его метрессу, его собаку, его негра и его скрипку, - пишет Екатерина спустя несколько недель Понятовскому, - но для того чтобы избежать скандала и не увеличивать возбуждения его караула, я могла предоставить ему только три последние вещи". Это довольно слабая мотивировка и вопрос, почему победоносная Екатерина оставила не исполненной скромную и вполне понятную просьбу ее несчастного супруга насчет его возлюбленной, - довольно щекотлив. Этот вопрос соприкасается в известной степени с мрачной проблемой о кровавом конце Петра.
К пяти часам дня карета со спущенными занавесками покидает дворец. Гренадеры в полном вооружении стоят на подножках, на запятках и на козлах. В карете сидит Петр, с ним четыре офицера. Один из них Алексей Орлов. Целью поездки является Ропша, маленькое поместье в окрестностях Петербурга, где Петру надлежит провести несколько дней, пока для него будут приготовлены надлежащие апартаменты в Шлиссельбурге.
- Он позволил свергнуть себя с престола, как ребенок, которого отправляют спать, - сказал человек, которому Петр поклонялся как Богу - Фридрих Великий.
Цель похода на Петергоф достигнута, государственный переворот совершился. В первый раз за два исполненных волнений дня Екатерина может спокойно поесть. В ее частных покоях накрыт стол на три персоны: для нее, княгини Дашковой и Григория Орлова. Но эта трапеза героини дня с ее двумя ближайшими пособниками не отличается особым уютом. Дашкова настроена отвратительно. За несколько минут до появления государыни у нее был резкиq спор с Орловым. Она застала его растянувшимся во весь рост на диване и занятым просмотром кипы пакетов в которых племянница канцлера немедленно распознала документы государственной важности.
- Как вы могли осмелиться вскрыть эти бумаги - спросила она с возмущением. - Все эти документы должны оставаться запечатанными до тех пор, пока императрица не назначит лиц, которым будет поручено управление государственными делами.
Не поднимаясь с дивана и не прерывая своей деятельности, Орлов отвечает:
- Императрица просила меня вскрыть эти письма.
Дашкова упорно продолжает возмущаться и в этот момент входит Екатерина. Ей и в голову не приходит возмущаться поведением Орлова или его неподходящей позой. Она просто распоряжается придвинуть столик с тремя приборами к дивану, чтобы молодой поручик мог продолжать лежать. Эта необычайная внимательность по отношению к Орлову мотивируется тем, что он повредил себе ногу.
"В это мгновение, - пишет Дашкова в своих мемуарах, - я пришла к тому несказанно мучительному и унизительному заключению, что между ними обоими существует связь".
Это звучит ужасно наивно, почти комично и по существу фальшиво. Горькое разочарование княгини вызвано вовсе не обнаружившейся человеческой слабостью ее обожаемой подруги, не постижением того, что этот грубый необразованный увалень является возлюбленным Екатерины, а мыслью о том, что Орлов в качестве любовника Екатерины очевидно играл во всем перевороте совершенно иную и гораздо более важную роль, чем это ей представлялось. Еще вчера она была счастливейшей в России женщиной, потому что думала, что именно ей в первую очередь обязана Россия своим новым монархом, теперь она первая, кто разочаровался в нем.
Екатерина это отлично чувствует. Она делает все что только может, чтобы привести Дашкову в хорошее настроение, говорит ей самые льстивые и благородные слова" но вместе с тем озабочена, как бы не испортилось настроение ее требовательного возлюбленного, а сама, кроме того, нервничает и морально подавлена теми жестокими мерами, которые ей пришлось применить к Петру. Петр плакал, когда к нему вошел Панин, целовал ему руки! Это некрасиво, недостойно мужчины - но это вместе с тем потрясает и невероятно гнетет ее душу.
Всего этого, однако, нельзя обнаружить, надо быть веселой и счастливой и сделать своих обоих сотрапезников возможно более счастливыми, так как она многим им обязана. Екатерина ощущает, что, в сущности, уже перешагнула через зенит своей жизни. Вчера, когда она скакала во главе ликующих войск в венке из дубовых листьев, был кульминационный пункт. Сегодня император свержен, враг пойман, она властвует над миллионами мужчин; решающий, все изменяющий шаг от мечты к ее осуществлению теперь сделан. Грезы, планы, несказанная напряженность подъема, молодость - все это уже позади. Перед нею бесконечно трудная задача исполнения всех обещаний.
"Самый незначительный гвардеец говорит себе при взгляде на меня: это дело моих рук", - пишет Екатерина несколько дней спустя Понятовскому.
Ее въезд в Петербург 30 июня (после того, как ей пришлось снова провести почти всю ночь в седле) был грандиозен. Было воскресенье, весь город на ногах и готовился к ее приему, все наряжены по-праздничному и держали в руках дубовые ветки, все полки маршировали с музыкой по улицам и со всех церквей несся торжественный колокольный звон. После невероятных тягот последних двух дней солдат в изобилии угостили водкой, они несли ее домой в киверах и манерках, и вечером весь город был поголовно пьян.
Около одиннадцати часов вечера, когда Екатерина только что улеглась спать, ее разбудил поручит Пассек, потому что измаиловцы подошли к дворцу и настоятельно требовали, чтобы императрица еще раз показалась: какой-то пьяный гусар болтал о тридцати тысячах пруссаков, которые якобы наступают с целью свергнуть Екатерину, и измайловцы захотели во что бы то ни стало, с тупым упрямством пьяных людей, увидеть свою "матушку", и ни Пассеку, ни Орлову не удалось их урезонить. Екатерине пришлось опять одеться, чтобы заверить их, что она чувствует себя превосходно.
- А в будущем прошу вас слушаться ваших офицеров!
Солдаты просят прощения, их-де так напугали.
- Мы все готовы за тебя головы сложить, матушка!
- Ладно, спасибо вам, а теперь ступайте спать и дайте спать мне!
Этот эпизод также не лишен симптоматического значения. Требование любви и воодушевления вызывает обратное требование проявления тех же чувств, и императрица, пожелавшая опереться на народную волю для достижения власти, рискует теперь стать рабыней народа. Взаимное опьянение двух последних дней смело границы, сделало Екатерину как бы возлюбленной всего народа. Для того чтобы иметь возможность управлять этим народом, ей необходимо заставить его забыть, что она обязана ему своей властью. За воскресеньем должен последовать понедельник, за днями празднеств - дни работы, требовательная любовь должна смениться уважением.
В понедельник все питейные заведения города закрываются полицией, а некоторые из них подвергаются нападению и разгрому фанатично настроенной толпы. Приходится подвергнуть аресту нескольких особенно разбушевавшихся патриотов.
Екатерина щедро награждает всех, кто ей помог, и на протяжении трех дней знаки отличия, ордена и денежные подарки сыпятся как из рога изобилия, но все же в результате число считающих себя обойденными не уступает числу награжденных. Каждый приписывает себе львиную долю успеха, считает полученную награду недостаточной, как бы велика она ни была. На четвертый день после ее воцарения к Екатерине является старик Бецкий, которому накануне за его услуги - он по поручению Орловых раздавал деньги солдатам - пожалованы были орден Александра Невского и три тысячи рублей. Он падает перед императрицей на колени и умоляет ее заявить в присутствии свидетелей, кому она была обязана престолом.
- Господу и воле народа, - отвечает Екатерина.
Тогда Бецкий срывает с шеи пожалованный ему орден и со слезами в голосе восклицает:
- Я несчастнейший из смертных, потому что моя государыня не признает моих заслуг. Я не желаю носить этот орден, если ваше величество не того мнения, что я был единственным пособником вашего величия.
Находчивость Екатерины сохраняет ей преданного друга, а старику Бецкому его рассудок.
- Я признаю, что обязана вам короной, - говорит она, - а потому и хочу получить ее из ваших рук. Сим уполномочиваю вас озаботиться изготовлением этой короны и ставлю в ваше распоряжение всех ювелиров страны.
Бецкий принимает эту шутку всерьез и удаляется с довольным видом. Но и Бецкий только симптом.
Гораздо грандиознее, чем щедрость по отношению к друзьям, великодушие, проявленное Екатериной по отношению к врагам. Во всей истории мира нет второго примера, где победитель до такой степени пренебрег бы местью по отношению к побежденным. Ни один из ее прежних противников не подвергается изгнанию или какому-либо другому наказанию. Даже у метрессы Петра Елизаветы Воронцовой, доставившей Екатерине столько унижений и замышлявшей против ее жизни, не падает ни волоска с головы. Она возвращается в дом своего отца, выходит впоследствии замуж, и Екатерина становится крестной матерью ее первого ребенка.
Приближаясь к самой темной главе из жизни Екатерины, мы должны твердо запомнить эту отличительную черту ее характера: Екатерина великодушна, чувство мстительности чуждо ей, ей чужды жестокость и мелкая личная злопамятность. Она, несомненно, честолюбива, но и ее честолюбие носит характер величия, потому что оно сверхлично. Она давно уже, с первого дня вступления на русскую землю, отождествила себя с Россией, ее любовь к России и честолюбие стали нераздельны, величие России есть ее величие, счастье России - ее счастье, покой России - ее покой.
Ее покой есть покой России... Но может ли ее покой считаться обеспеченным до тех пор, пока еще существует Петр? В настоящий момент Петр не имеет во всей стране ни одного приверженца, воспоминания о его нелепом поведении еще свежи, все надежды возлагаются на новую императрицу. Но она ведь не сможет оправдать всех этих надежд...
Она отлично сознает, что можно осчастливить народ, но никоим образом немыслимо сделать счастливыми всех составляющих его людей. Что бы она ни делала, всегда окажутся недовольные. Именно потому, что все с таким напряженным интересом ожидают ее действий, ей предоставят слишком мало времени, чтобы оправдать оказанное ей доверие. Через несколько месяцев те, чьи надежды окажутся неосуществленными, станут винить в том ее, вспомнят, что она не имеет законных оснований занимать престол, начнут снова помышлять о Петре. Петр на престоле являл собою смешную фигуру. Петр в Шлиссельбурге, Петр узник - только несчастный, достойный сострадания человек. Сколько времени понадобится на то, чтобы насмешливое и презрительное отношение к нему сменилось сожалением? Сколько времени понадобится слабой человеческой памяти на то, чтобы сплести узнику венок из сострадания и недовольства, создать благочестивую легенду, превратить мученика в героя и в нового воплотителя несбывшихся надежд?
Вот те заботы, которые нарушают спокойствие и Екатерины, и России. О них не говорят прямо. Говорят только о плохом месторасположении Шлиссельбурга, находящегося в слишком непосредственном соседстве со столицей, о том, что Шлиссельбург не может противостоять штурму небольшого количества вооруженных людей. Говорят о той нелепости, что в одной и той же крепости держатся в заключении два русских императора (подросший Иоанн тоже находится там), в то время как престол занят чужой по крови немецкой принцессой. Поговаривают также о лучшем из "всех возможных решений" - скорейшей естественной смерти Петра. Основания для таких разговоров имеются, потому что 3 июля Петр начинает страдать коликами и сильными головными болями.
Петр никогда не отличался богатырским здоровьем, волнения последних дней на него очень повлияли, по дороге из Кронштадта в Ораниенбаум и во время краткого пребывания в Петергофе он неоднократно падал в обморок - разве нельзя допустить, что его слабый подорванный алкоголем организм окажется не в состоянии справиться со страхом и болезнью? Петр потребовал своего гольштинского врача Людерса. Но гольштинец не имеет не малейшего желания разделять неопределенное время заключения со своим сверженным повелителем, он заявляет, что болезнь носит совершенно невинный характер и прописывает Петру слабительное. Звезда Екатерины, споспешествовавшая до сих пор ее взлету такой неправдоподобной серией счастливых случайностей, отказывает ей в "лучшем из возможных решений".
Екатерина не единственный человек, мечтающий о таком "решении". Те, кто вознесся вместе с нею, кто держится только ею, следовательно, в первую очередь братья Орловы, должны столь же горячо, а может быть, и еще пламеннее желать такого исхода. Орловы никогда не занимались изучением философии и проблемы прав человека, они солдаты и обладают моралью солдат. Человек в их глазах ценен лишь постольку, поскольку он полезен для отечества, а в настоящий момент Екатерина и отечество тождественные понятия. Орловы относятся к смерти чрезвычайно просто: они не боятся ее, не придают ей особого значения. Сегодня ты, а завтра я - вот и все, тут не о чем много разговаривать.
К шести часам вечера 6 июля из Ропши прибывает запыхавшийся гонец и вручает императрице, которая находится, к счастью, только в обществе гетмана Разумовского и Панина, письмо от Алексея Орлова. Оно написано неуклюжей рукой солдата, находящегося к тому же, очевидно, в нетрезвом состоянии, на грязноватом листке серой бумаги.
Письмо гласит:
"Матушка, милосердная Государыня... Как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу; но как перед Богом скажу истину. Матушка!.. Готов идти на смерть; но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка, его нет на свете... Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на Государя... Но, Государыня, свершилась беда. Он заспорил за столом с князь Федором (Барятинским). Не успели мы разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали; но все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня, хоть для брата. Повинную тебе принести и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил; прогневили тебя и погубили души на век".
В подлинности этого письма сомневаться не приходится. Только Достоевский был бы в состоянии несколькими мрачными штрихами так верно передать душевное смятение пьяного злодея, эту чисто русскую смесь звериной грубости с метафизическим страхом, этот элементарный порыв мучащегося греховного сердца. Письмо безусловно подлинно, подлинен и страх Алексея Орлова перед гневом императрицы, - значит, она не давала поручения убить, хотя бы косвенно. Для каждого светского суда этот грязный серый листок бумаги послужил бы к полному оправданию Екатерины.
Более чем тридцать лет спустя ее сын Павел находит среди ее бумаг это письмо и восклицает:
- Слава Богу, наконец-то разъяснены все мои сомнения: моя мать не была убийцей моего отца!
Она не поручала убить Петра, но хотела его смерти, не могла не хотеть его в том положении, в котором она находилась. Смерти, естественной смерти, как "самого лучшего из всех возможных решений". Ну, а убийства?
Если она и не пыталась ни словом, ни благосклонным взором завербовать услужливую руку, которая осуществила бы ее затаенные мечты, то не играла ли она все же немного в руку Провидению, не дала ли ему случая привести в исполнение свои неисповедимые намерения? Она разлучила Петра с его возлюбленной, единственным искренно ему преданным человеком. Это первое. Второй факт сводится к тому, что Петра на протяжении восьми дней оставляли в Ропше, хотя еще 29 июня, то есть во время государственного переворота, отправлен был курьер в Шлиссельбург, чтобы привести там в порядок комнаты Для сверженного императора.
Вслед первому курьеру был отправлен 30 июня второй, который должен был озаботиться обустройством этих комнат, и 1 июля в Шлиссельбург были действительно доставлены некоторые предметы обстановки. Но потом прошло шесть дней, в течение которых ничего, ровно-таки ничего не было сделано в этом направлении. Ни в одном архиве нельзя найти ни одной строчки, написанной 1 июля и относящейся к переезду Петра в Шлиссельбург.
Это, правда, еще не есть убедительное доказательство: эти шесть дней Екатерина была настолько занята совещаниями, приемами и празднествами, что представляется вполне допустимым, что в суматохе, вызванной необходимостью издания настоятельнейших манифестов, распоряжений и указов, она отложила вопрос об интернировании Петра на потом, на более спокойное время. Это допустимо, хотя в первые дни вопрос о Петре и считался чрезвычайно спешным.
Несомненно, однако, что в отдаленной Ропше "неисповедимому Провидению" гораздо скорее мог представиться случай осуществить свои намерения, чем в тщательно охраняемой Шлиссельбургской крепости.
Как бы то ни было, если даже Екатерина до того момента, как она получила ужасное письмо Алексея Орлова, не имела ни о чем представления и была совершенно неповинна, она становится с этого момента соучастницей, так как скрывает убийство, отрицает его, оставляет безнаказанным.
Могла ли она поступить иначе? Убийца - брат ее любовника. Уж этого одного было бы достаточно, чтобы повергнуть ее как женщину в невероятное душевное смятение. Этому убийце и его братьям она обязана в значительной степени своей короной, уже одно это обстоятельство создавало для нее как для человека величайшие затруднения. Но и помимо этого, помимо соображений частного, личного характера, Орловы были популярнейшими представителями совершенного государственного переворота, вся его подготовка неразрывно связана с именем Орловых. Привлечь к ответственности и покарать Алексея Орлова значило бы вызвать сомнения в непогрешимости героев переворота, вызывать сомнения и насчет самой Екатерины, означало бы открыть доступ волне беспорядков, смятению, беспокойству. Если Орловы держатся только благодаря Екатерине, то и она в данный момент, через восемь дней после переворота, неразрывно связана с популярностью и славой Орловых. Екатерина не может наказать Алексея Орлова по политическим соображениям, совершенно независимо от тех или иных личных моментов.
Екатерине не понадобилось много времени, чтобы осознать это, что бросает темную тень на моральную сторону ее личности и яркий свет на ее прозорливую мудрость. Через полчаса после того, как она получила ужасное письмо, оно уже исчезло в потайном ящике ее письменного стола и вышло оттуда на свет Божий только после ее смерти.
Она отлично понимает, что злые языки будут возлагать вину за убийство Петра на нее, и все же прячет единственный могущий ее оправдать документ, чтобы пощадить Алексея Орлова, она приносит чистоту своей репутации в жертву положению, спокойствию страны.
Час спустя она появляется на официальном приеме, сияющая и веселая, любезная по отношению ко всем, без малейшей тени на светлом ясном челе. Она великолепна и ужасна в этот вечер, ее способность притворяться вызывает в равной мере и восхищение, и ужас. Лишь на следующий день по оглашении официального манифеста о смерти Петра она дает волю своему подавленному настроению.
- Мое отвращение по поводу этой смерти несказанно, - плачет она на плече Дашковой, - это удар, повергающий меня в прах.
Народу сообщается, что Петр волею Божией скончался от припадка геморроидальных колик. Тело его перевозится в Александро-Невскую лавру и выставляется там, дабы народ мог проститься со своим бывшим государем. Наблюдательные и недоверчивые свидетели утверждают, что лицо Петра было черно, как у человека, умершего от апоплексического удара. Они обращают также внимание на то, что руки его, сложенные крестом на груди, - в больших перчатках с отворотами, а шея укутана широкой повязкой. Простому народу эти детали не бросаются в глаза. Он верит словам своей матушки-царицы и в неисповедимые пути Провидения.
Оно и лучше так, без сомнений! Наказание Орлова не воскресило бы Петра, но с первого же момента подорвало бы кредит правления Екатерины, парализовало ее способность работать, могло свести на нет всю ее добрую волю. Для Екатерины и для России это наилучший исход. Но... Но наряду с миром практическим существует еще и мир духовный, мир вечного, неприкосновенного права. И в этом мире Екатерина является, несомненно, виновной.
То, что сделали с Петром, было убийством, мало того - трусливым, безобразным убийством из-за спины, убийством беззащитного, лишенного прав узника. И убийство это не только остается безнаказанным, но убийца и его братья возводятся в графское достоинство и осыпаются знаками отличий. Поступая таким образом с убийцей своего мужа, Екатерина берет это убийство, хотела ли она его или не хотела, на свою совесть.
Но оно никогда не гнетет ее совесть. Никогда не является ей во сне призрак убитого, не ложится кошмаром на ее грудь, никогда не раскаивается она, никогда мучительное сознание вины не обременяет ее души. До самой своей смерти продолжает она быть убежденной в том, что Россия смертью Петра была избавлена от несчастья, а ее правлением осчастливлена. Григорий Орлов, этот грубый суровый солдат, увидит несколько лет спустя в ночь безумия перед своими расширенными от ужаса глазами окровавленный труп Петра, убитого, по всем вероятиям, по его поручению его братом, и в припадке отчаяния станет мазать свое лицо собственными испражнениями.
А Екатерина умрет тридцать лет спустя, смеясь. По ее адресу нельзя сказать ничего более ужасного и вместе с тем более великого, как то, что она взяла на душу отвратительнейшее кровавое преступление и что ее душа оказалась достаточно сильной для того, чтобы спокойно нести эту вину до конца дней.
 
предыдущая вверх содержание следующая
Главы: I - II   III - IV   V - VII   VII - VIII   IX - X   XI - XII   XIII