Екатерина 2
 
 
 
 
 
 
 
Главная   /  Статьи (публикации)   /  «Царство разума» и «еврейский вопрос»: Как Екатерина Вторая вводила черту оседлости в Российской империи:   /  
вниз
 

«Царство разума» и «еврейский вопрос»: Как Екатерина Вторая вводила черту оседлости в Российской империи

История российского еврейства и история России как таковая имеют немало парадоксальных «несовпадений» одних и тех же фактов, событий или имен. К примеру, и в памяти еврейского народа, и в еврейской историографии Богдан Хмельницкий ассоциируется не с «воссоединением Украины с Россией», а с сопровождавшейся массовыми еврейскими погромами «хмельничиной». Нечто похожее, хотя, к счастью, и не в такой степени, произошло и с Екатериной II. В русскую историю она вошла как Екатерина Великая, и если, например, в советское время ее имя в какой-то мере игнорировалось, то в наши дни нередко можно видеть крупных политиков, дающих интервью, делающих важные заявления и даже принимающих своих иностранных коллег на фоне портретов или бюстов жившей в XVIII столетии императрицы. Понятно, что вне зависимости от осознанности подобного поведения ими подчеркивается преемственность современной российской власти от ее великих предшественников. Между тем, и отечественная, и зарубежная современная историография именно с Екатериной Великой и с ее деятельностью связывает зарождение в России идей либерализма, гражданского общества, самоценности человеческой личности. Нет сомнения, что речь идет об одном из самых выдающихся политических деятелей в истории России, и, более того, если бы кому-то взбрело в голову составить, например, список 10 самых выдающихся женщин всех времен и народов, то можно не сомневаться, что наряду с Клеопатрой и матерью Терезой там оказалось бы и имя Екатерины II.
Однако в истории российского еврейства ее имя ассоциируется, прежде всего, с одним из самых неприятных словосочетаний — «черта оседлости», с принятой в ее царствование откровенно дискриминационной мерой, направленной непосредственно против еврейского населения и более чем на столетие определившей его судьбы. Соответствующие указы Екатерины II нередко характеризуются как своего рода апофеоз антисемитской правительственной политики и уж никак не вяжутся с либерализмом и уважением прав человека. Как же совместить эти два на первый взгляд несовместимых образа?
Дабы попытаться решить эту задачу, попробуем взглянуть на нее с точки зрения самой Екатерины, т.е. попытаемся увидеть ситуацию как бы изнутри. Прежде всего надо заметить — несмотря на то, что Екатерина оставила огромное письменное наследие, мы не найдем в нем практически никаких прямых высказываний, характеризующих отношение императрицы к евреям, за исключением пересказанного ею одного эпизода 1762 г., к которому мы еще вернемся. Уже само по себе это является косвенным свидетельством того, что еврейский вопрос как сколько-нибудь серьезный для Екатерины не существовал и не занимал ее мысли.
Как известно, она не всегда была Екатериной, а до 17 лет носила имя София-Августа-Фредерика принцесса Ангальт-Цербстская. Ее воспитали в лютеранской вере и, по крайней мере, отец будущей императрицы был человеком весьма набожным. Сама Екатерина впоследствии вспоминала, что якобы уже в детстве отличалась определенным религиозным вольнодумством и, в частности, интересовалась у учившего ее пастора, что такое обрезание. Позднее, приехав в Россию, она должна была сменить веру и в письмах к отцу (который наставлял — если она почувствует, что не сможет это сделать, ей следует отказаться) всячески подчеркивала, что между православием и лютеранством разница лишь в обрядах, но русская Церковь вынуждена их сохранять из-за приверженности им невежественного народа. В действительности переход в православие был для нее, видимо, достаточно болезненным, Екатерина даже серьезно занемогла. Опасались за ее жизнь и тайно приводили к ней пастора. Выздоровев, Екатерина все же крестилась по православному обычаю, но вполне очевидно, что этот обряд лишь способствовал развитию у нее религиозного скептицизма, который еще более укрепился, когда она познакомилась с сочинениями французских просветителей, и прежде всего Вольтера. Оставаясь человеком верующим, она, однако, как и положено человеку эпохи Просвещения, никогда не была религиозной фанатичкой и видела в Церкви лишь одно из средств управления государством.
Для нас эти обстоятельства важны потому, что вполне понятно: при таком отношении к религии Екатерина II вряд ли могла испытывать неприязнь к евреям по религиозным мотивам. К тому же, познакомившись с идеями Просвещения, она прониклась духом веротерпимости, что проявлялось в ее отношении не только к иным христианским конфессиям, но и, например, к исламу. Так, она считала очень полезным существующее у мусульман многоженство, поскольку это способствовало росту народонаселения. Иначе говоря, ее отношение к религии было сугубо прагматическим. Когда же русское духовенство пожаловалось ей, что мусульмане строят в Казани мечети вблизи православных храмов, она отвечала, что не видит в этом ничего страшного, поскольку раз уж Господь терпит разные веры, значит и их храмы могут стоят рядом друг с другом. С другой стороны, надо иметь в виду, что характерный для Просвещения взгляд на религию предполагал и осуждение всякого рода суеверий, а именно суевериями, по мнению идеологов Просвещения, был наполнен иудаизм и его обряды. Однако не надо забывать, что само слово суеверия в то время еще не обрело современный смысл и нередко им называли вообще всякое иноверие. Таким образом, с точки зрения просветителей, нужно было убедить евреев избавиться от суеверий или шире — цивилизовать их. Цивилизовать примитивные народы, стоящие на более низкой ступени развития, а именно так воспринимали евреев просветители, — это вообще одна из важнейших задач Просвещения (отсюда и само слово) и всякого просвещенного правителя, к каковым относила себя Екатерина II.
Вопрос о необходимости просвещения, цивилизации евреев обсуждался уже в Польше, чье еврейское население и попало позднее в Россию, причем тамошние реформаторы полагали, что сделать это можно лишь путем культурной ассимиляции, т.е. восприятием евреями традиций и ценностей польской культуры. Ирония, однако, заключалась в том, что с точки зрения французов или англичан и сами поляки были не вполне цивилизованы. Что же касается Екатерины, то она ставила перед собой задачу цивилизовать русский и иные народы своей империи и писала о России как о стране «невозделанной», считая, что именно в силу этой причины она наиболее подходит на роль российской императрицы.
К сказанному надо добавить, что, хотя в детстве и юности Екатерина теоретически могла видеть евреев Германии и Польши, непосредственно с ними она, по всей видимости, не сталкивалась, а значит, непосредственных впечатлений, которые могли бы ее настроить против них, у нее не было.
Но идеи Просвещения не ограничивались, конечно, лишь сказанным. Они касались также сферы политики и управления государством. Екатерина взошла на русский трон, имея определенную политическую программу, основанную на идеях Просвещения, и в частности Монтескье. Его книгу «О духе законов» она штудировала почти как Библию и именно на ее основе сформулировала основную цель своего царствования. Монтескье писал о трех видах государственного правления — республике, монархии и деспотии. Последняя однозначно осуждалась и, значит, принята быть не могла. Республиканская форма правления, т.е. основанная на народном представительстве, согласно Монтескье, могла быть реализована лишь в небольших странах и, хотя Екатерина, отчасти кокетничая, не раз заявляла, что в душе она — республиканка, но, естественно, была убеждена, что единственная форма государственного правления, пригодная для России, — монархия. И, как показывают исследования последних лет, еще не слишком распространенное в России того времени греческое слово монархия она переводила на русский как самодержавие, вовсе не вкладывая в него тот смысл, который оно приобрело значительно позже, когда самодержавие стало объектом нападок со стороны разного рода революционеров. Однако, опять же согласно Монтескье, монархия должна опираться на соответствующую социальную структуру общества, состоящую из сословий, чьи обязанности, право и привилегии закреплены в законе. Подобных законов в России тогда еще не было, как не было и сословия, которое, по мысли просветителей, составляет основу благополучия государства, — сословия, которое во Франции называли «третьим», а Екатерина II — «средним». Создать соответствующие законы, а заодно и это самое «среднее» сословие и стало главной целью екатерининской программы преобразований.
Итак, по замыслу императрицы в России должно было быть три сословия: дворянство, горожане (позднее получившие наименование мещан) и крестьянство. И тут необходимо упомянуть еще об одном важном обстоятельстве, без которого невозможно понять, что же произошло в екатерининское царствование с евреями. Дело в том, что императрица, с одной стороны, очень хорошо понимала, что политика есть искусство возможного, что всякие новшества нужно проводить в жизнь постепенно и осторожно, приспосабливая их к обычаям и нравам народа. С другой стороны, в контексте той политической культуры, адептом которой она являлась, существовала стойкая вера в то, что общество можно преобразовывать при помощи разума по определенному плану, по схеме. Еврейская проблема, как мы увидим, потому и оказалась проблемой, что она не соответствовала той схеме, которую Екатерина II пыталась реализовать.
Теперь, разобравшись вкратце с идейными позициями русской государыни, обратимся к собственно тем событиям, которые происходили в ее долгое царствование. Как уже упоминалось, первое из них относится к 1762 г., т.е. к моменту вступления Екатерины II на престол. И, собственно, единственное свидетельство об этом событии принадлежит самой императрице, которая много лет спустя, работая над своими мемуарами, записала следующее: «На пятый или шестой день по вступлении Екатерины II на престол она явилась в Сенат… Так как в Сенате все делается согласно журналу ... то случилось по нещастию, что в этом заседании первым на очереди … оказался проект дозволения евреям въезжать в Россию. Екатерина, затрудненная по тогдашним обстоятельствам дать свое согласие на это предложение, единогласно признаваемое всеми полезным, была выведена из этого затруднения сенатором князем Одоевским, который встал и сказал ей: “Не пожелает ли Ваше Величество прежде, чем решиться, взглянуть на то, что императрица Елисавета собственноручно начертала на поле подобного же предложения?”. Екатерина велела принести реестры и нашла, что Елисавета по своему благочестию написала на полях: “Я не желаю выгоду от врагов Иисуса Христа”. Не прошло недели со времени восшествия Екатерины на престол; она была на него возведена для защиты православной веры; ей приходилось иметь дело с народом набожным … умы, как всегда бывает после столь великого события, были в сильнейшем волнении; начать такой мерой не было бы средством к успокоению, а признать ее вредной было невозможно. Екатерина просто обратилась к генерал-прокурору после того, как он собрал голоса и подошел к ней за ее решением, и сказала ему: “Я желаю, чтоб это дело было отложено до другого времени”. Так то нередко не достаточно быть просвещенным, иметь наилучшие намерения и власть для исполнения их; тем не менее часто разумное поведение подвергается безрассудным толкам».
Если отнестись к этому тексту с полным доверием, то бросается в глаза несколько вполне очевидных вещей. Как, в принципе, и весь текст мемуаров Екатрины, этот отрывок несомненно носит назидательный характер. Его основный смысл, конечно же, никак не связан с евреями. Мораль его в том, что правитель вынужден не только руководствоваться своими желаниями и идеями, но соотносить их с политическими реалиями. Екатерина действительно взошла на престол под лозунгом защиты православия, действительно обстановка не только в первые дни, но и в первые месяцы царствования была далеко не спокойной, и начать свою деятельность с открытия границ для евреев было бы в этой ситуации по меньшей мере неразумно и даже опасно. С другой стороны, в этой записи императрица как бы говорит: вот если бы не политические обстоятельства, я бы конечно решила вопрос в пользу евреев, ибо именно так должен был поступить просвещенный монарх. Таким образом, здесь, в этом тексте заключена вполне ясная позиция, вполне ясное отношение.
К этому стоит добавить, что если события действительно происходили именно так, как рассказывает Екатерина II, то можно не сомневаться, что со стороны сенаторов в целом или, возможно, генерал-прокурора Сената это была своего провокация. Выражаясь современным языком, новоиспеченную государыню хотели «подставить», продемонстрировав ее политическую несостоятельность. И, видимо, она это почувствовала, рассказывая впоследствии, как ловко вышла из этого положения.
Но с этим рассказом, изложение которого можно найти в любом труде по истории российского еврейства, связана одна загадка. Дело в том, что еще дореволюционные историки обратили внимание на то, что в документах Сената никаких сведений об обсуждении подобного вопроса в начале июля 1762 г. нет. И тут возникает вопрос: а имел ли вообще место подобный эпизод? Однако изучение в целом мемуаров Екатерины Великой показывает, что они отличаются довольно высокой степенью достоверности. Во всяком случае, полностью придумать этот эпизод она не могла. Можно предположить, что мы имеем здесь дело с характерной для многих мемуаристов аберрацией памяти, когда два разных события спустя много лет совмещаются и кажется, что они происходили в одно время. Вероятно, если рассказанный Екатериной эпизод все-таки имел место, то несколько позже. Дело в том, что 4 декабря того же 1762 г. вышел манифест, разрешавший въезжать в Россию и селиться в ней всем иностранцам, за исключением евреев. Скорее всего, именно при обсуждении этого манифеста и произошло то, что спустя много лет вспоминала императрица. К сказанному надо добавить, что в 1762 г. ни одного серьезного, самостоятельного решения в рамках намеченной политической программы Екатериной II принято еще не было, к ее реализации она приступила несколько позже, когда укрепилась у власти — в 1763—1764 гг. Манифест от 4 декабря 1762 г. был, по сути, одним из тех документов, какие обычно издаются в подобной ситуации, дабы продемонстрировать преемственность в политике, и он ничем не отличался не только от елизаветинских указаний, но и от известного манифеста о приглашении иностранцев в Россию, изданного Петром I в 1702 г.
Между тем, утверждение Екатерины, что большинство сенаторов высказывались за допуск евреев в Россию, выглядит довольно правдоподобно. Дело в том, что уже вскоре после выхода манифеста в Петербург стали приходить просьбы допустить евреев если не в Россию в целом, то, по крайней мере, в отдельные ее регионы, где традиционно существовали торговые связи с еврейскими купцами. Такие просьбы, в частности, приходили с Украины и из Прибалтики, в особенности из Риги. В 1764 г. начинается целенаправленная политика екатерининского правительства по привлечению в Россию иностранных колонистов, результатом которой было, в частности, появление в Поволжье переселенцев из Германии. Тогда же появляется специальное законодательство, и, что показательно, в соответствующих указах евреи не упоминались вовсе, т.е. прямого запрета на их въезд в Россию в этих документах не было. Впрочем, формула «что не запрещено, то разрешено» тут вряд ли действовала, ибо и нормы манифеста 1762 г. тоже продолжали действовать. Однако именно 1764 год стал, по выражению одного историка, «началом своеобразной “оттепели” в еврейском вопросе», потому что именно тогда, во-первых, еврейские торговцы были допущены в Ригу (и это было началом рижской еврейской общины, из которой вышел, например, известный философ ХХ в. сэр Исайя Берлин), а во-вторых, было решено использовать евреев для освоения Новороссии. Это, в свою очередь, было не только хозяйственной, но военно-стратегической задачей, поскольку речь шла о территориях, непосредственно примыкавших к Крымскому полуострову, который был зоной столкновения интересов России и Османской империи.
Этот поворот в политике не был явным, открытым. Считается, что правительство заключило секретное соглашение с несколькими еврейскими купцами, которые за право жить и торговать в Риге обязывались финансировать переселение своих единоверцев в Новороссию. Канцелярия опекунства иностранных — специальное ведомство, созданное в том же 1764 г., во главе с фаворитом Екатерины II графом Григорием Орловым — распорядилась пропускать в Новороссию всех желающих, не спрашивая у них паспорта и не задавая им вопросов о вере и национальности. Есть основание предполагать, что число еврейских поселенцев в этом крае увеличилось с началом в 1768 г. русско-турецкой войны, когда был издан специальный указ, подтверждавший обычное для того времени право военнопленных (а к таковым относили и мирное население оккупированных в ходе военных действий территорий) селиться в России, причем в данном случае специально упоминались евреи и подчеркивалось, что селиться они могут лишь в Новороссии. В этом документе обращает на себя внимание тот факт, что, во-первых, тем самым уже на этом этапе на передвижение евреев накладывались определеные ограничения, а во-вторых, именно с этого времени существует дожившая до по меньшей мере середины ХХ в. идея превращения Крыма в место компактного поселения евреев.
Согласно имеющимся данным, в начале 1760-х гг. в Новороссии осело примерно 8 тыс. евреев, а в течение последующих 20 лет это число выросло примерно до 12 тысяч. Массового переселения, конечно, не было, да и не могло быть, поскольку предполагалось, что в Новороссии евреи станут заниматься сельским хозяйством, т.е. станут крестьянами. С другой стороны, рижским еврейским купцам официально был присвоен статус «новороссийских купцов», и было велено выдать им паспорта, позволявшие приезжать даже в Санкт-Петербург. На откуп именно этим купцам была отдана торговля казенным ревенем, составлявшим важную статью русского экспорта. Ревень выращивали в Забайкалье и через всю Россию везли в Ригу, откуда продавали за границу. Однако есть основания предполагать, что в действительности евреи уже в это время появлялись в разных уголках страны. Так, Екатерина II сообщала Дени Дидро о нескольких евреях, почти десять лет живших в Петербурге, причем не где-нибудь, а на квартире ее духовника, т.е. православного священника. Это было написано уже в 1773 г., когда был осуществлен первый раздел Польши и в состав Российской империи вошли территории с постоянным еврейским населением. Именно тогда правительство и столкнулось впервые с еврейским вопросом, хотя осознание этого пришло далеко не сразу.
Прежде чем выяснить, в чем же собственно за- ключался еврейский вопрос, необходимо сказать несколько слов о том, что представляло собой еврейское население. Во-первых, надо заметить, что среди исследователей нет единства мнений о численности еврейского населения, доставшегося России по первому разделу Польши. Так, С.М. Дубнов считал, что евреев было около 200 тыс., современный английский историк Д. Клиер полагает, что их было не более 50 тыс.; данные российского историка В.М. Кабузана за 1782 г., т.е. через 10 лет после первого раздела, указывают на цифру 165 тысяч. В Польше евреи не имели никаких политических прав, как и в других европейских странах, имели ограничения на занятия и жили обособленными общинами, управлявшимися кагалом. При этом селились преимущественно в местечках, занимаясь мелкой торговлей и ремеслом, а также выполняя разного рода функции по отношению к местным землевладельцам — торговали алкоголем, управляли хозяйством и пр. И до 1772 г., и в особенности в последующие годы, в Польше активно обсуждался вопрос о реформировании жизни евреев, причем обсуждался он как польскими, так и еврейскими реформаторами. Польские руководствовались, с одной стороны, просветительскими идеями о необходимости цивилизовать евреев путем их ассимиляции, а с другой, чисто прагматическими соображениями о необходимости сделать евреев полезными для государства. В свою очередь, еврейские реформаторы ставили своей целью расширение политических прав евреев и даже их равноправие с христианами при сохранении традиционной организации еврейской общины, хотя при этом некоторые из них признавали и необходимость приобщения евреев к достижениям христианской цивилизации.
Вот такое и, надо заметить, преимущественно очень бедное население досталось России. Здесь важно отметить, что за предшествующие века российской истории уже выработалась определенная традиция взаимодействия центральной власти с различными народами и этносами вновь присоединяемых территорий. Их интеграция в общеимперское пространство, как правило, осуществлялась постепенно и осторожно, причем по большей части с опорой на уже существующие властные институты. Вместе с тем Екатерина II была убеждена в необходимости распространения на всю территорию страны единой унифицированной системы управления и, в отличие от существовавшей ранее практики, после первого раздела Польши на вновь присоединенных территориях Белоруссии сразу же ввела губернское правление по российским законам. В этом с самого начала было определенное противоречие, которое и не замедлило сказаться.
Сразу же после оккупации Белоруссии русскими войсками там было обнародовано обращение новых властей к местному населению, в котором гарантировалось соблюдение всех прав и привилегий, а одновременно объявлялось о распространении на него прав подданных Российской империи. Специальный раздел этого обращения («Плаката», как он назывался) был адресован евреям. Там, в частности, говорилось: «Чрез торжественное выше сего обнадежение всем и каждому свободного отправления веры и неприкосновенной в имуществах целости, собою разумеется, что и еврейские общества, жительствующие в присоединенных к Империи Российской городах и землях, будут оставлены и сохранены при всех тех свободах, коими они ныне в рассуждении закона и имуществ своих пользуются». Таким образом, евреи становились подданными Российской империи, и им было обещано сохранить их образ жизни в соответствии с их, как указывалось в обращении, «званиями». И вот тут-то и крылась проблема. Под словом «звание» в то время понималась принадлежность к определенной социальной группе — дворянству, крестьянству или горожанам. В соответствии с принадлежностью к тому или иному званию российские подданные платили налоги. Но евреи в большинстве своем ни к одному из этих сословий не принадлежали, и появление подобного понятия в «Плакате» 1772 г. лишь свидетельствовало о том, что русские власти имели о евреях весьма смутное представление.
Между тем необходимо было распространить на вновь присоединенные земли российскую систему налогообложения. Поскольку евреи были заняты в основном в торговле, их с самого начала рассматривали как купечество, причем надо иметь в виду, что до 1775 г. купцами называли вообще всех городских жителей независимо от рода занятий. Но при этом было две проблемы. Во-первых, евреи жили, как правило, не в городах (не все местечки имели статус города, а некоторые из них и вовсе были частновладельческими), а во-вторых, одним из их основных промыслов была торговля вином, между тем как в России на винную торговлю, как и на продажу соли, существовала государственная монополия. Именно опасение, что евреи могут эту монополию подорвать, вызвало к жизни указание военного губернатора
З.Г. Чернышева от декабря 1772 г. — не пускать еврейских торговцев во внутренние российские губернии. Несколько ранее, в сентябре, было велено осуществить перепись евреев с тем, чтобы обложить их российскими налогами. Поскольку в России принадлежность к определенному званию предполагала и закрепление человека на определенном месте жительства, где местная община несла коллективную ответственность за уплату податей, то и евреев было решено расписать по кагалам. Сами же кагалы, в соответствии с отработанными способами взаимодействия с традиционными институтами власти, о которых уже говорилось, предполагалось превратить в местные органы власти наподобие общероссийских. Так, в 1774 г. в Могилевской губернии было приказано учредить кагалы губернского, провинциального и уездного уровней, т.е. в соответствии с административно-территориальным делением России и существовавшей на тот момент системой местного управления. Как и соответствующие им общероссийские, по форме это были выборные органы самоуправления, но фактически, сохранив свои названия и некоторые специфические функции, кагалы превращались в органы местной государственной власти. Однако до 1775 г. последние имели в России и судебные функции. Судебными органами традиционно были и кагалы, но российская власть была заинтересована в том, чтобы всех ее подданных, во всяком случае в делах, не имеющих отношения к религии, судили по одним и тем же законам. Надо при этом иметь в виду, что проблемы дознания, судопроизводства, наказаний за преступления занимали очень важное место в политической доктрине Екатерины II, поскольку создание справедливого суда — одна из задач просвещенного монарха.
Рассматривая события 1772—1774 гг., не надо забывать, что Россия в это время вела войну с Османской империей, а также боролась с пугачевщиной. Понятно, что в этих условиях обратить какое-либо специальное внимание на евреев было невозможно. К 1775 г. политическая ситуация стабилизировалась, и уже вскоре Екатерина приступила к осуществлению одной из важнейших своих реформ, которая должна была сказаться и на положении евреев. Во-первых, было объявлено о фактическом восстановлении купеческих гильдий, для поступления в которые был введен имущественный ценз, и таким образом состоятельное купечество было отделено от прочего городского населения, отныне получившего наименование мещане. Осенью 1775 г. было обнародовано составленное лично императрицей Учреждение для управления губерниями Всероссийской империи, которым было введено новое административно-территориальное деление и создана новая система органов местного управления. Одной из важнейших задач нового законодательства было развитие города как центра торговли и предпринимательства. По всей России начался процесс преобразования в города разного рода мелких поселений. Здесь стоит отметить, что историки нередко упрекают Екатерину II в том, что многие из этих вновь созданных городов были фикцией, оставаясь по сути деревнями, но дело в том, что императрица и не рассчитывала на мгновенный результат, она понимала, что речь идет о длительном процессе. В 1775 г. шестнадцать белорусских частновладельческих местечек были преобразованы в уездные города с соответствующими органами управления.
Можно сказать, что жителям этих местечек повезло значительно больше, чем остальным евреям. Вполне понятно, что в гильдейское купечество, а этот статус, кстати сказать, давал и определенные привилегии, могли попасть совсем немногие. Какая-то часть еврейского населения по роду своих занятий могла быть отнесена к мещанам, но и все вместе они не составили даже половины еврейского населения. И что самое важное, как уже упоминалось, — большая часть евреев вообще жили в местечках, которые статуса города не имели. С самого начала во всех переписях населения евреи регистрировались как мещане, т.е. как городские жители. Здесь возникает вопрос: почему, если фактически они жили не в городах, а их записывали как горожан, то, игнорируя тот факт, что они не занимались сельским хозяйством, их нельзя было записывать в крестьяне? Но не надо забывать, что в России этого времени еще существовало крепостное право, и поэтому, приписывая евреев к городам, власть избавляла их от опасности быть закрепощенными.
В первые годы после издания Учреждения о губерниях мы наблюдаем довольно противоречивую картину. С одной стороны, среди евреев нашлись достаточно состоятельные люди, записавшиеся в купеческие гильдии. Специальный указ 1781 г. гарантировал им равные права с купцами других вероисповеданий. Фактически тем самым им открывались возможности не только торговли, но и поселения в любых городах империи. Другая, менее состоятельная, но все же обладавшая определенными средствами часть еврейского населения стремилась быть записанной в мещане. Получив этот статус, евреи одновременно получали и все соответствующие права, в том числе право быть избранными на различные должности в органы местного управления. Показательно, что если в российских городах население, как правило, рассматривало необходимость исполнять разного рода «городовые службы» как тяжкую повинность и старалось от нее уклониться, то в городах Белоруссии евреи, напротив, стремились быть избранными, что вело к конфликтам с составлявшим большинство христианским населением. Стремления евреев понятны, ибо, оказываясь во власти местных органов управления, состоящих сплошь из христиан, они подвергались опасности. Местные органы власти рассматривали разного рода конфликты, и, разумеется, личные и семейные связи играли при этом немалую роль. По иронии судьбы евреи тем самым демонстрировали местному христианскому населению, что «городовые службы» имеют определенную привлекательность. Однако, с другой стороны, основная масса евреев формально продолжали жить в сельской местности, и с нею были связаны их занятия и доходы. Между тем с начала 1780-х гг. власти начинают предпринимать усилия по переселению лиц, живущих в сельской местности, но приписанных к мещанам, в города. Стоит отметить, что это имело катастрофические последствия не только для евреев, но и для местных помещиков, которым они служили. Одновременно на вновь присоединенных территориях власти пытались упорядочить винокурение в соответствии с общероссийскими нормами. В мае 1783 г. вступает в действие инструкция, согласно которой винокурение в сельской местности, как и во всей империи, разрешалось только дворянству. Здесь мы опять сталкиваемся с весьма своеобразной ситуацией. В самой России закрепление права на винокурение только за помещиками рассматривалось как дворянская привилегия. В Белоруссии же местные помещики привыкли отдавать этот промысел в аренду евреям. Значит, им нужно было каким-то образом организовывать все заново, евреи же лишались средств к пропитанию.
Дискриминация евреев на городских выборах, лишение их права брать в аренду винокурение, а также попытки властей переселить их в города привели к тому, что в 1785 г. в Петербург прибыла делегация белорусских евреев, обратившаяся в Сенат с соответствующей петицией. Екатерина II со своей стороны сочла необходимым напомнить Сенату, что к евреям следует относиться «без различия расы или веры», т.е. так же, как и ко всем другим ее подданным.
Сенат постановил, что евреи не могут сами заниматься производством и продажей спиртного, но помещики имеют право передавать им этот промысел в аренду. Заметим, что правительство все же и тогда, и позже предпочитало, чтобы евреи занимались чем-нибудь более полезным. Что же касается переселения, то Сенат признал необходимость компромисса. Он разрешил евреям, записанным в города, временное проживание в сельской местности при наличии соответствующего паспорта, выданного городским кагалом. Историк Клиер полагает, что это было «новаторское решение», якобы никогда не применявшееся к христианам, но это неверно. Любой российский горожанин, получив в городовом магистрате паспорт, мог проживать там, где это было обозначено в паспорте.
Сенат рассмотрел и еще один важный для евреев вопрос — о сохранении собственных судебных органов. И тут надо заметить, что Учреждение о губерниях 1775 г. создало в стране новую, самостоятельную, т.е. отделенную от органов исполнительной власти, судебную систему. Свое развитие она получила и в Жалованной грамоте городам 1785 г. Рассматривая этот вопрос уже после издания этих документов, Сенат счел, что если на евреев распространяются все права городских жителей, включая право быть избранными в местные органы власти, значит, и судить их должны те же суды, что и остальных горожан. Надо заметить, что подобное решение было совершенно логичным. Таким образом, в целом решение Сената свидетельствовало о последовательном стремлении власти к интеграции евреев в общероссийское социально-экономическое пространство. Но тут проявилось и важнейшее противоречие между стремлением евреев, с одной стороны, пользоваться всеми правами и привилегиями наравне с другими подданными Российской империи, а с другой, сохранить традиционные формы организации еврейских общин.
1780-е годы стали фактически временем первого, еще не слишком близкого знакомства российской власти с проблемами еврейского населения. В эти же годы формируется и определенный взгляд на эффективность, полезность еврейского предпринимательства. Нет сомнения в том, что взгляд этот не был вполне объективным и складывался под влиянием определенных предубеждений, в частности распространенного мнения о том, что в своей предпринимательской деятельности евреи склонны к жульничеству, активно участвуют в контрабанде, в том числе контрабанде драгоценных металлов. Все это ярко проявилось во время московских событий 1790 г., фактически ставших переломными в судьбе российского еврейства.
Дело в том, что к этому времени несколько еврейских купцов в полном соответствии с действующим законодательством записались в московское купечество. В феврале 1790 г. группа московских купцов во главе городским головой Михаилом Губиным обратилась с жалобой на них к главнокомандующему Москвы П.Д. Еропкину, обвиняя в подрыве торговли и прочих грехах. Поскольку в жалобе упоминалось еще и о купце Ноте Хаимове, который якобы довел до разорения нескольких московских купцов, обращение получило развитие, и вопрос стали решать в принципиальном ключе, т.е. полезна ли вообще еврейская торговля в центральных губерниях России. В полном соответствии с ведомственным порядком рассмотрение этого вопроса поступило на экспертизу в соответствующее ведомство — Коммерц-коллегию, ведавшую вопросами торговли, и непосредственно к ее главе графу А.Р. Воронцову. Его-то мнение и сыграло роковую роль в судьбе российского еврейства.
Здесь необходимо заметить, что Воронцов был одним из самых просвещенных людей этого времени. Он получил прекрасное образование, был лично знаком с Вольтером, много путешествовал по Европе. Воронцов считался авторитетом в вопросах торговли, за что его высоко ценила императрица, хотя и знала, что он весьма критично оценивал ее царствование в целом. Так, Воронцов покровительствовал Радищеву, который именно ему посвятил свое «Путешествие из Петербурга в Москву». Впоследствии Воронцов принимал участие в заговоре против Павла, а при Александре I возглавил кружок реформаторов и стал канцлером Российской империи.
В составленной по запросу Совета при высочайшем дворе записке Воронцов попытался ответить на два вопроса: разрешает ли российское законодательство переселение евреев во внутренние российские провинции и полезно ли для государства развитие еврейской торговли? Что касается первого вопроса, то Воронцов исходил из того, что принятое до раздела Польши законодательство, запрещавшее евреям въезд в Россию, отменено не было и, соответственно, новые указы касались только Белоруссии и Новороссии. При этом он считал, что их действие можно распространить также на Екатеринославскую и Таврическую губернии, т.е. на недавно перед этим присоединенные области Крыма. Ответ на второй вопрос весьма примечателен. Воронцов признавал, что в ряде крупных городов Европы (Лондоне, Амстердаме, Гамбурге, Лиссабоне) существует весьма значительная и играющая положительную роль еврейская торговля, однако она ведется, как он писал, так называемыми португальскими жидами, в то время как в Белоруссии проживают польские, прусские и немецкие евреи, которые «производят торги свои … как цыганы со лжею и обманом, который и есть единым их упражнением, чтобы простой народ проводить».
Тут надо заметить, что Воронцов вовсе не был записным антисемитом. Его записка отражает общепринятый взгляд, дополненный личными впечатлениями, полученными на дипломатической службе в Англии и Голландии. При этом Воронцов обнаружил и определенные познания в еврейской истории, поскольку отметил две основные ветви еврейской диаспоры — евреев-сефардов и евреев-ашкеназов. Примечательно, что записка Воронцова была составлена не ранее февраля 1790 г., а скорее всего несколькими месяцами позже, в то время как еще 28 января 1790 г. в революционной Франции евреям-сефардам, т.е. тем самым португальским жидам, о которых писал Воронцов, были дарованы равные права с другими гражданами. Воронцов, конечно, не мог об этом не знать, а события во Франции того времени в соответствии с его убеждениями, несомненно, вызывали у него симпатию. Правда, в сентябре 1791 г. французы распространили это положение и на евреев-ашкеназов, но это произошло, когда записка Воронцова уже была написана.
Еще в октябре 1790 г. документ был рассмотрен на заседании Совета при высочайшем дворе, и он счел необходимым с ней согласиться. В соответствии с этим решением через год с небольшим, в декабре 1791 г., т.е. накануне второго раздела Польши, и появился соответствующий именной указ, ограничивавший право на расселение евреев Белорусской, Екатеринославской и Таврической губерниями, а также вошедшей к этому моменту в состав империи Курляндией и установивший таким образом черту оседлости.
Остается ответить на два вопроса. Во-первых, как же все-таки совместить этот указ с ранее описанными взглядами Екатерины и, во-вторых, какое значение он имел? Что касается первого, то, конечно, надо принять во внимание, что в 1791 г. императрица была уже совсем не той, что в начале своего царствования. Тот год был вообще для нее очень тяжелым. Именно тогда, в октябре она потеряла своего самого верного соратника — князя Григория Потемкина, в окружении которого, кстати сказать, всегда было немало евреев. Это стало большим ударом для императрицы, за которым последовали новые — в конце ноября умер граф Я.А. Брюс, а буквально накануне того дня, которым датирован указ о черте оседлости, пришло известие о смерти М.С. Потемкина. Надо учитывать и крайнюю напряженность внешнеполитического положения России. Только что закончилась кровопролитная война с Турцией, серьезно обострились отношения с Пруссией и Польшей, на территории которых было достаточно большое еврейское население, в постоянном контакте с которым были евреи Белоруссии. Все больше опасений вызывали события во Франции, и понятно, что императрица вовсе не стремилась подражать французскому революционному правительству. Записка Воронцова и события в Москве свидетельствовали об определенных общественных настроениях, с которыми в этих условиях невозможно было не считаться, тем более что их разделяло и духовенство. Весь этот комплекс причин и привел в конечном счете к установлению черты оседлости. Но самым главным стало то, что за время с 1772 г. до конца 1790-х гг. правительство убедилось, что еврейское население практически невозможно втиснуть в жесткие рамки последовательно создаваемой социальной структуры, и значит, было целесообразно ограничить ареал его проживания.
Что же касается второго вопроса, то тут всякие выводы могут носить лишь спекулятивный характер. Вполне очевидно, что именно ограничение евреев в правах стало одной из важнейших причин их повышенной социальной активности, вылившейся в массовое участие в революционном движении, что, в свою очередь, стало одним из многочисленных факторов, в конечном счете приведших империю к краху. Понятно также, что существование черты оседлости навсегда оставило своего рода рубец на самосознании российского еврейства. Но, с другой стороны, нельзя не признать, что черта оседлости способствовала сохранению еврейской национальной самобытности, формированию особой еврейской идентичности в рамках Российской империи. Можно предположить, что, не будь этой черты, процесс если не ассимилляции, то, по крайней мере, аккультурации евреев пошел бы весьма быстрыми темпами, как это и случилось, когда черта оседлости исчезла.
 
вверх
 
Александр Каменский, доктор исторических наук, профессор РГГУ
По материалам сайта http://his.1september.ru/
 

Powered by DSR
По всем вопросам обращайтесь:
 Благодарю за содействие:
 
BND.RU

Поиск по сайту:
    


 Приглашаю к
сотрудничеству...

 Оставь свое мнение
о проекте в гостевой